extracted_text:
Художественная литература 5-6 лет.
Русская народная сказка
«Заяц-хвастун»……………… ………………….…...3
К. Толстой   «Осень»……………………………………………………………..5
И. Бунин. Осень (Лес, точно терем
расписной...)………………………………6
И. А. Белоусов
«Осень»………………………………………………………….7
Николай Носов «Живая шляпа»…………………………………………………8
Николай Носов « Затейники»…………………………………………………...16
С. Маршак «Пудель»…………………………………………………………….22
Сказка «Крылатый, мохнатый
да масленый»………………………………….30
Р. Сефа «Совет»………………………………………………………………….37
Н. Носов «Мишкина
каша»……………………………………………………..38
А. Майков «Осенние листья
по ветру кружат..»………………………………47
Русская народная сказка
«Хаврошечка»……………………………………….48
Нанайская народная сказка
«Айога»…………………………………………...59
Б. Житков «Как я ловил
человечков»…………………………………………..61
В. Бианки рассказ
«Сова»……………………………………………………….70
Эскимосская сказка «Как лисичка
бычка обидела»…………………………...74
П. Бажов «Серебреное
копытце»……………………………………………….75
С. Маршак  стихотворение «Тает
месяц молодой»……………………………88
С. Георгиев рассказ «Как я спас Деда Мороза»…………………….................89
Б. Шергин сказка
«Рифма»……………………………………………………92
Э.
Мошков стихотворение  «Вежливое слово»………………………………94
Э. Шим  сказка «Соловей и Вороненок»……………………………………….97
И. Суриков стихотворение «Детство»………………………………………….98
Русская народная сказка «Царевна лягушка»………………………………101
Ю. Владимиров стихотворение «Чудаки»……………………………………110
А. Н. Толстой сказка «Ёж»…………………………………………………….112
А.Н. Толстой Сказка «Лев и собака»………………………………………….115
А. Барто  стихотворение «Перед сном»………………………………………118
Е. Благинина стихотворение «Посидим в тишине»………………………….119
Г.
Снегирев Рассказы  «Про пингвинов»……………………………………120
В. Драгунский Рассказ «Друг детства»……………………………………….127
Сказка «Сивка-Бурка» (обработка М. Булатова)……………………………131
Ф. Тютчев стихотворение  «Весенние воды»………………………………141
А. Барто стихотворение « Апрель»……………………………………………142
А. Плещеев стихотворение «Весна»…………………………………………143
В. Орлова стихотворение «Ты скажи мне, реченька лесная..»……………144
К. Паустовский рассказ «Кот-ворюга»………………………………………145
В. Катаев  сказка «Цветик семицветик»………………………………………151
Русская народная сказка «Никита Кожемяка»……………………………….161
В. Драгунский Рассказ  «Сверху вниз, наискосок»…………………………164
Русская народная сказка «Финист-Ясный сокол»……………………………170

Русская народная сказка «Заяц-хвастун».
Жил-был заяц в
лесу: летом ему было хорошо, а зимой плохо — приходилось к крестьянам на гумно
ходить, овес воровать.
Приходит он к
одному крестьянину на гумно, а тут уж стадо зайцев. Вот он и начал им хвастать:
— У меня
не усы, а усищи, не лапы лáпищи, не зубы, а зýбищи — я никого не
боюсь.
Зайцы и
рассказали тетке вороне про эту хвáсту. Тетка ворона пошла хвасту
разыскивать и нашла его под кокориной. Заяц испугался:
— Тетка
ворона, я больше не буду хвастать!
— А как
ты хвастал?
— А у
меня не усы, а усищи, не лапы лáпищи, не зубы, а зýбищи.
Вот она его
маленько и потрепала:
— Более
не хвастай!
Раз сидела
ворона на заборе, собаки ее подхватили и давай мять, а заяц это увидел.
«Как бы вороне
помочь?»
Выскочил на
горочку и сел. Собаки увидали зайца, бросили ворону — да за ним, а ворона опять
на забор. А заяц от собак ушел.
Немного погодя
ворона опять встретила этого зайца и говорит ему:
— Вот ты
молодец, не хвáста, а храбрец!

К. Толстой   «Осень»
Осень. Обсыпается весь
наш бедный сад,
Листья пожелтелые по ветру летят;
Лишь вдали красуются, там на дне долин,
Кисти ярко-красные вянущих рябин.
Весело и горестно сердцу моему,
Молча твои рученьки грею я и жму,
В очи тебе глядючи, молча слезы лью,
Не умею высказать, как тебя люблю.

И. Бунин. Осень (Лес, точно
терем расписной...)
Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
Березы желтою резьбой
Блестят в лазури голубой,
Как вышки, елочки темнеют,
А между кленами синеют
То там, то здесь в листве сквозной
Просветы в небо, что оконца.
Лес пахнет дубом и сосной,
За лето высох он от солнца...
Сегодня так светло кругом,
Такое мертвое молчанье
В лесу и в синей вышине,
Что можно в этой тишине
Расслышать листика шуршанье.

И. А. Белоусов Осень

Садик мой веселый,
Где ж твои цветы?
Под дождем осенним
Изменился ты!
Ветер злой, холодный
Листья оборвал,
По дорожкам грязным
Все их разбросал.
Под дождем и ветром
В темноте ночей
Стонешь ты, качаясь,
Слезы льешь с ветвей.
Как тебя утешить,
Что тебе сказать?
Жди — весна вернется,
Зацветешь опять!

Николай Носов Живая шляпа

Шляпа лежала
на комоде, котенок Васька сидел на полу возле комода, а Вовка и Вадик сидели за
столом и раскрашивали картинки.

Вдруг позади
них что-то плюхнулось — упало на пол. Они обернулись и увидели на полу возле
комода шляпу.
Вовка подошел
к комоду, нагнулся, хотел поднять шляпу — и вдруг как закричит:
— Ай-ай-ай! —
и бегом в сторону.
— Чего ты? — спрашивает
Вадик.
— Она
жи-жи-живая!
— Кто живая?
—
Шля-шля-шля-па.
— Что ты!
Разве шляпы бывают живые?
— По-посмотри
сам!

Вадик подошел
поближе и стал смотреть на шляпу. Вдруг шляпа поползла прямо к нему. Он как
закричит:
— Ай! — и прыг
на диван. Вовка за ним.
Шляпа вылезла
на середину комнаты и остановилась. Ребята смотрят на нее и трясутся от страха.
Тут шляпа повернулась и поползла к дивану.

— Ай! Ой! —
закричали ребята.
Соскочили с
дивана — и бегом из комнаты.

Прибежали на
кухню и дверь за собой закрыли.
— Я
у-у-хо-хо-жу! — говорит Вовка.
— Куда?
— Пойду к себе
домой.
— Почему?
— Шляпы
бо-боюсь! Я первый раз вижу, чтоб шляпа по комнате ходила.
— А может
быть, ее кто-нибудь за веревочку дергает?
— Ну, пойди,
посмотри.

— Пойдем
вместе. Я возьму клюшку. Если она к нам полезет, я ее клюшкой тресну.
— Постой, я
тоже клюшку возьму.
— Да у нас
другой клюшки нет.
— Ну, я возьму
лыжную палку.
Они взяли
клюшку и лыжную палку, приоткрыли дверь и заглянули в комнату.

— Где же она?
— спрашивает Вадик.
— Вон там,
возле стола.
— Сейчас я ее
как тресну клюшкой! — говорит Вадик. — Пусть только подлезет ближе, бродяга
такая!
Но шляпа
лежала возле стола и не двигалась.
— Ага,
испугалась! — обрадовались ребята. — Боится лезть к нам.
— Сейчас я ее
спугну, — сказал Вадик.
Он стал
стучать по полу клюшкой и кричать:
— Эй ты,
шляпа!
Но шляпа не
двигалась.
— Давай
наберем картошки и будем в нее картошкой стрелять, — предложил Вовка.
Они вернулись
на кухню, набрали из корзины картошки и стали швырять ее в шляпу» Швыряли, швыряли,
наконец, Вадик попал. Шляпа как подскочит кверху!
— Мяу! —
закричало что-то. Глядь, из-под шляпы высунулся серый хвост, потом лапа, а
потом и сам котенок выскочил.
— Васька! —
обрадовались ребята.
— Наверно, он
сидел на полу, а шляпа на него с комода упала, — догадался Вовка.
Вадик схватил
Ваську и давай его обнимать!
— Васька,
миленький, как же ты под шляпу попал?
Но Васька
ничего не ответил, Он только фыркал и жмурился от света.

Николай Носов  « Затейники»

Мы с Валей
затейники. Мы всегда затеваем какие-нибудь игры.
Один раз мы
читали сказку «Три поросёнка». А потом стали играть. Сначала мы бегали по
комнате, прыгали и кричали:
— Нам не
страшен серый волк!

Потом мама
ушла в магазин, а Валя сказала:
— Давай, Петя,
сделаем себе домик, как у тех поросят, что в сказке.
Мы стащили с
кровати одеяло и завесили им стол. Вот и получился дом. Мы залезли в него, а
там темно-темно!

Валя говорит:
— Вот и
хорошо, что у нас свой дом! Мы всегда будем здесь жить и никого к себе не
пустим, а если серый волк придёт, мы его прогоним.
Я говорю:
— Жалко, что у
нас в домике нет окон, очень темно!
— Ничего, —
говорит Валя. — У поросят ведь домики бывают без окон.
Я спрашиваю:
— А ты меня
видишь?
— Нет, а ты
меня?
— И я, —
говорю, — нет. Я даже себя не вижу.
Вдруг меня
кто-то как схватит за ногу! Я как закричу! Выскочил из-под стола, а Валя за
мной!

— Что ты? —
спрашивает.
— Меня, —
говорю, — кто-то схватил за ногу. Может быть, серый волк?
Валя
испугалась и бегом из комнаты. Я — за ней. Выбежали в коридор и дверь
захлопнули.
— Давай, —
говорю, — дверь держать, чтобы он не открыл. Держали мы дверь, держали.

Валя и
говорит:
— Может быть,
там никого нет?
Я говорю:
— А кто же
тогда меня за ногу трогал?
— Это я, —
говорит Валя, — я хотела узнать, где ты.
— Чего же ты
раньше не сказала?
— Я, —
говорит, — испугалась. Ты меня испугал.
Открыли мы
дверь. В комнате никого нет. А к столу подойти всё-таки боимся: вдруг из-под
него серый волк вылезет!

Я говорю:
— Пойди, сними
одеяло. А Валя говорит:
— Нет, ты
пойди! Я говорю:
— Там же
никого нет.
— А может
быть, есть! Я подкрался на цыпочках к столу, дёрнул за край одеяла и бегом к
двери. Одеяло упало, а под столом никого нет. Мы обрадовались. Хотели починить
домик, только Валя говорит:
— Вдруг опять
кто-нибудь за ногу схватит!
Так и не стали
больше в "три поросёнка" играть.

С. Маршак
«Пудель»
На свете старушка
Спокойно жила,
Сухарики ела
И кофе пила.
И был у старушки
Породистый пес,
Косматые уши
И стриженый нос.

Старушка сказала:
- Открою буфет
И косточку
Пуделю
Дам на обед.
Подходит к буфету,
На полку глядит,
А пудель
На блюде
В буфете сидит.

Однажды
Старушка
Отправилась в лес.
Приходит обратно,
А пудель исчез.
Искала старушка
Четырнадцать дней,
А пудель
По комнате
Бегал за ней.

Старушка на грядке
Полола горох.
Приходит с работы,
А пудель издох.
Старушка бежит
И зовет докторов.
Приходит обратно,
А пудель здоров.

По скользкой тропинке
В метель и мороз
Спускаются с горки
Старушка и пес.
Старушка в калошах,
А пес - босиком.
Старушка вприпрыжку,
А пес - кувырком!

По улице
Курица
Водит цыплят.
Цыплята тихонько
Пищат и свистят.
Помчался вдогонку
За курицей пес,
А курица пуделя
Клюнула в нос.

Старушка и пудель
Смотрели
В окно,
Но скоро на улице
Стало темно.
Старушка спросила:
- Что делать, мой пес? -
А пудель подумал
И спички принес.
Смотала старушка
Клубок для чулок,
А пудель тихонько
Клубок уволок.
Весь день по квартире
Катал да катал,
Старушку опутал,
Кота обмотал.

Старушке в подарок
Прислали кофейник,
А пуделю - плетку
И медный ошейник.
Довольна старушка,
А пудель не рад
И просит подарки
Отправить назад.

 Сказка
Крылатый, мохнатый да масленый.
На лесной опушке, в тепленькой избушке, жили-были три братца:
воробей крылатый, мышонок мохнатый да блин масленый.
Воробей с поля прилетел, мышонок от кота удрал, блин со сковороды
убежал.
Жили они, поживали, друг друга не обижали. Каждый свою работу
делал, другому помогал. Воробей еду приносил — с полей зерен, из лесу грибов, с
огорода бобов. Мышонок дрова рубил, а блин щи да кашу варил.
Хорошо жили. Бывало, воробей с охоты воротится, ключевой водой
умоется, сядет на лавку отдыхать. А мышь дрова таскает, на стол накрывает,
ложки крашеные считает. А блин у печи — румян да пышен — щи варит, крупной
солью солит, кашу пробует.

Сядут за стол — не нахвалятся. Воробей говорит:
— Эх, щи так щи, боярские щи, как хороши да жирны!
А блин ему:
— А я, блин масленый, окунусь в горшок да вылезу — вот щи и
жирные!
А воробей кашу ест, похваливает:
— Ай каша, ну и каша — горазд горяча!
А мышь ему:
— А я дров навезу, мелко нагрызу, в печь набросаю, хвостиком
разметаю — хорошо в печи огонь горит — вот и горяча!
— Да и я, — говорит воробей, — не промах: соберу грибов, натащу
бобов — вот вы и сыты!
Так они жили, друг друга хвалили, да и себя не обижали.
Только раз призадумался воробей.
«Я, — думает, — целый день по лесу летаю, ножки бью, крылышки
треплю, а они как работают? С утра блин на печи лежит — нежится, а только к
вечеру за обед берется. А мышь с утра дрова везет да грызет, а потом на печь
заберется, на бок перевернется, да и спит до обеда. А я с утра до ночи на охоте
— на тяжкой работе. Не бывать больше этому!»
Рассердился воробей — ножками затопал, крыльями захлопал и давай
кричать:
— Завтра же работу поменяем!
Ну, ладно, хорошо. Блин да мышонок видят, что делать нечего, на
том и порешили. На другой день утром блин пошел на охоту, воробей — дрова
рубить, а мышонок — обед варить.

Вот блин покатился в лес. Катится по дорожке и поет:
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок,
На сметанке мешан,
На маслице жарен!
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок!
Бежал, бежал, а навстречу ему Лиса Патрикеевна.
— Ты куда, блинок, бежишь-спешишь?
— На охоту.
— А какую ты, блинок, песенку поешь?
Блин заскакал на месте да и запел:
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок,
На сметанке мешан,
На маслице жарен!
Прыг-скок,
Прыг-скок,
Я — масленый бок!
— Хорошо поешь, — говорит Лиса Патрикеевна, а сама ближе
подбирается. — Так, говоришь, на сметане мешан?
А блин ей:
— На сметане да с сахаром!
А лиса ему:
— Прыг-скок, говоришь?
Да как прыгнет, да как фыркнет, да как ухватит за масленый бок —
ам!

А блин кричит:
— Пусти меня, лиса, в дремучие леса, за грибами, за бобами — на
охоту!
А лиса ему:
— Нет, я съем тебя, проглочу тебя, со сметаной, с маслом да и с
сахаром!
Блин бился, бился, еле от лисы вырвался, — бок в зубах оставил, —
домой побежал!
А дома-то что делается!
Стала мышка щи варить: чего ни положит, а щи все не жирны, не
хороши, не маслены.
«Как, — думает, — блин щи варил? А, да он в горшок нырнет да
выплывет, и станут щи жирные!»
Взяла мышка да и кинулась в горшок. Обварилась, ошпарилась, еле
выскочила! Шубка повылезла, хвостик дрожмя дрожит. Села на лавку да слезы льет.
А воробей дрова возил: навозил, натаскал да давай клевать, на
мелкие щепки ломать. Клевал, клевал, клюв на сторону своротил. Сел на завалинку
и слезы льет.
Прибежал блин к дому, видит: сидит воробей на завалинке — клюв на
сторону, слезами воробей заливается. Прибежал блин в избу — сидит мышь на
лавке, шубка у ней повылезла, хвостик дрожмя дрожит.
Как увидели, что у блина полбока съедено, еще пуще заплакали.

Тут блин и говорит:
— Так всегда бывает, когда один на другого кивает, свое дело
делать не хочет.
Тут воробей со стыда под лавку забился.
Ну, делать нечего, поплакали-погоревали, да и стали снова
жить-поживать по-старому: воробей еду приносить, мышь дрова рубить, а блин щи
да кашу варить.
Так они живут, пряники жуют, медком запивают, нас с вами
вспоминают.

Р. Сефа. «Совет»

Поссорились
Чашка и блюдце.
Сейчас
Они разобьются,
Скоро
В кухне, на полке,
Будут лежать
Осколки.

Н. Носов «Мишкина каша».
Один раз, когда я жил с мамой на даче, ко мне в гости приехал
Мишка. Я так обрадовался, что и сказать нельзя! Я очень по Мишке соскучился.
Мама тоже была рада его приезду.
- Это очень хорошо, что ты приехал, - сказала она. - Вам вдвоём
здесь веселей будет. Мне, кстати, завтра надо в город поехать. Я, может быть,
задержусь. Проживёте тут без меня два дня?
- Конечно, проживём, - говорю я. - Мы не маленькие!
- Только вам тут придётся самим обед готовить. Сумеете?
- Сумеем, - говорит Мишка. - Чего там не суметь!
- Ну, сварите суп и кашу. Кашу ведь просто варить.
- Сварим и кашу. Чего там её варить! - говорит Мишка. Я говорю:
- Ты смотри, Мишка, а вдруг не сумеем! Ты ведь не варил раньше.
- Не беспокойся! Я видел, как мама варит. Сыт будешь, не помрёшь с
голоду. Я такую кашу сварю, что пальцы оближешь!
Наутро мама оставила нам хлеба на два дня, варенья, чтобы мы чай
пили, показала, где какие продукты лежат, объяснила, как варить суп и кашу,
сколько крупы положить, сколько чего. Мы всё слушали, только я ничего не
запомнил.
- Зачем, - думаю, - раз Мишка знает.
Потом мама уехала, а мы с Мишкой решили пойти на реку рыбу ловить.
Наладили удочки, накопали червей.
- Постой, - говорю я. - А обед кто будет варить, если мы на реку
уйдём?
- Чего там варить! - говорит Мишка. - Одна возня! Съедим весь
хлеб, а на ужин сварим кашу. Кашу можно без хлеба есть.
Нарезали мы хлеба, намазали его вареньем и пошли на реку. Сначала
выкупались, потом разлеглись на песке. Греемся на солнышке и хлеб с вареньем
жуём. Потом стали рыбу ловить. Только рыба плохо клевала: поймали всего с
десяток пескариков. Целый день мы на реке проболтались. К вечеру вернулись
домой. Голодные!
- Ну, Мишка, - говорю, - ты специалист. Что варить будем? Только
такое, чтоб побыстрей. Есть очень хочется.
- Давай кашу, - говорит Мишка. - Кашу проще всего.
- Ну что ж, кашу так кашу.
Растопили плиту. Мишка насыпал в кастрюлю крупы. Я говорю:
- Сыпь побольше. Есть очень хочется!
Он насыпал полную кастрюлю и воды налил доверху.
- Не много ли воды? - спрашиваю. - Размазня получится.
- Ничего, мама всегда так делает. Ты только за печкой смотри, а я
уж сварю, будь спокоен.
Ну, я за печкой смотрю, дрова подкладываю, а Мишка кашу варит, то
есть не варит, а сидит да на кастрюлю смотрит, она сама варится.
Скоро стемнело, мы зажгли лампу. Сидим и ждём, когда каша
сварится. Вдруг смотрю: крышка на кастрюле приподнялась, и из-под неё каша
лезет.
- Мишка, - говорю, - что это? Почему каша лезет?
- Куда?
- Шут её знает куда! Из кастрюли лезет!
Мишка схватил ложку и стал кашу обратно в кастрюлю впихивать. Мял
её, мял, а она будто пухнет в кастрюле, так и вываливается наружу.
- Не знаю, - говорит Мишка, - с чего это она вылезать вздумала.
Может быть, готова уже?
Я взял ложку, попробовал: крупа совсем твёрдая.
- Мишка, - говорю, - куда же вода девалась? Совсем сухая крупа!
- Не знаю, - говорит. - Я много воды налил. Может быть, дырка в
кастрюле?
Стали мы кастрюлю осматривать: никакой дырки нет.
- Наверно, испарилась, - говорит Мишка. - Надо ещё подлить.
Он переложил лишнюю крупу из кастрюли в тарелку и подлил в
кастрюлю воды. Стали варить дальше. Варили, варили - смотрим, опять каша наружу
лезет.
- Ах, чтоб тебя! - говорит Мишка. - Куда же ты лезешь?
Схватил ложку, опять стал лишнюю крупу откладывать. Отложил и
снова бух туда кружку воды.
- Вот видишь, - говорит, - ты думал, что воды много, а её ещё
подливать приходится.
Варим дальше. Что за комедия! Опять вылезает каша. Я говорю:
- Ты, наверно, много крупы положил. Она разбухает, и ей тесно в
кастрюле становится.
- Да, - говорит Мишка, - кажется, я немного много крупы переложил.
Это всё ты виноват: “Клади, говорит, побольше. Есть хочется!”
- А откуда я знаю, сколько надо класть? Ты ведь говорил, что
умеешь варить.
- Ну и сварю, не мешай только.
- Пожалуйста, не буду тебе мешать. Отошёл я в сторонку, а Мишка
варит, то есть не варит, а только и делает, что лишнюю крупу в тарелки
перекладывает. Весь стол уставил тарелками, как в ресторане, и всё время воды
подливает.
Я не вытерпел и говорю:
- Ты что-то не так делаешь. Так ведь до утра можно варить!
- А что ты думаешь, в хорошем ресторане всегда обед с вечера
варят, чтоб наутро поспел.
- Так то, - говорю, - в ресторане! Им спешить некуда, у них еды
много всякой.
- А нам-то куда спешить?
- Нам надо поесть да спать ложиться. Смотри, скоро двенадцать
часов.
- Успеешь, - говорит, - выспаться.
И снова бух в кастрюлю воды. Тут я понял, в чём дело.
- Ты, - говорю, - всё время холодную воду льёшь, как же она может
свариться.
- А как, по-твоему, без воды, что ли, варить?
- Выложить, - говорю, - половину крупы и налить воды сразу
побольше, и пусть себе варится.
Взял я у него кастрюлю, вытряхнул из неё половину крупы.
- Наливай, - говорю, - теперь воды доверху. Мишка взял кружку,
полез в ведро.
- Нету, - говорит, - воды. Вся вышла.
- Что же мы делать будем? Как за водой идти, темнота какая! -
говорю. - И колодца не увидишь.
- Чепуха! Сейчас принесу!
Он взял спички, привязал к ведру верёвку и пошёл к колодцу. Через
минуту возвращается.
- А вода где? - спрашиваю.
- Вода... там, в колодце.
- Сам знаю, что в колодце. Где ведро с водой?
- И ведро, - говорит, - в колодце.
- Как - в колодце?
- Так, в колодце.
- Упустил?
- Упустил.
- Ах ты, - говорю, - размазня! Ты что ж, нас уморить голодом
хочешь? Чем теперь воды достать?
- Чайником можно. Я взял чайник и говорю:
- Давай верёвку.
- А её нет, верёвки.
- Где же она?
- Там.
- Где - там?
- Ну... в колодце.
- Так ты, значит, с верёвкой ведро упустил?
- Ну да.
Стали мы другую верёвку искать. Нет нигде.
- Ничего, - говорит Мишка, - сейчас пойду попрошу у соседей.
- С ума, - говорю, - сошёл! Ты посмотри на часы: соседи спят
давно.
Тут, как нарочно, обоим нам пить захотелось; кажется, сто рублей
за кружку воды отдал бы! Мишка говорит:
- Это всегда так бывает: когда нет воды, так ещё больше пить
хочется. Поэтому в пустыне всегда пить хочется, потому что там нет воды.
Я говорю;
- Ты не рассуждай, а ищи верёвку.
- Где же её искать? Я везде смотрел. Давай леску от удочки
привяжем к чайнику.
- А леска выдержит?
- Может быть, выдержит.
- А если не выдержит?
- Ну, если не выдержит, то... оборвётся...
- Это и без тебя известно.
Размотали мы удочку, привязали к чайнику леску и пошли к колодцу.
Я опустил чайник в колодец и набрал воды. Леска натянулась, как струна, вот-вот
лопнет.
- Не выдержит! - говорю. - Я чувствую.
- Может быть, если поднимать осторожно, то выдержит, - говорит
Мишка.
Стал я поднимать потихоньку. Только приподнял над водой, плюх - и
нет чайника.
- Не выдержала? - спрашивает Мишка.
- Конечно, не выдержала. Чем теперь доставать воду?
- Самоваром, - говорит Мишка.
- Нет, уж лучше самовар просто бросить в колодец, по крайней мере
возиться не надо. Верёвки-то нет.
- Ну, кастрюлей.
- Что у нас, - говорю, - по-твоему, кастрюльный магазин?
- Тогда стаканом.
- Это сколько придётся возиться, пока стаканом воды наносишь!
- Что же делать? Надо ведь кашу доваривать. И пить до зарезу
хочется.
- Давай, - говорю, - кружкой. Кружка всё-таки больше стакана.
Пришли домой, привязали леску к кружке так, чтоб она не
переворачивалась. Вернулись к колодцу. Вытащили по кружке воды, напились. Мишка
говорит:
- Это всегда так бывает. Когда пить хочется, так, кажется, что
целое море выпьешь, а когда станешь пить, так одну кружку выпьешь и больше уже
не хочется, потому что люди от природы жадные...
Я говорю:
- Нечего тут на людей наговаривать! Тащи лучше кастрюлю с кашей
сюда, мы прямо в неё воды натаскаем, чтоб не бегать двадцать раз с кружкой.
Мишка принёс кастрюлю и поставил на край колодца. Я её не заметил,
зацепил локтем и чуть не столкнул в колодец.
- Ах ты, растяпа! - говорю. - Зачем мне кастрюлю под локоть сунул?
Возьми её в руки и держи крепче. И отойди от колодца подальше, а не то и каша
полетит в колодец.
Мишка взял кастрюлю и отошёл от колодца. Я натаскал воды.
Пришли мы домой. Каша у нас остыла, печь погасла. Растопили мы
снова печь и опять принялись кашу варить. Наконец она у нас закипела, сделалась
густая и стала пыхтеть: “Пых, пых!”
- О! - говорит Мишка. - Хорошая каша получилась, знатная!
Я взял ложку, попробовал:
- Тьфу! Что это за каша! Горькая, несолёная и воняет гарью.
Мишка тоже хотел попробовать, но тут же выплюнул.
- Нет, - говорит, - умирать буду, а такую кашу не стану есть!
- Такой каши наешься, и умереть можно! - говорю я.
- Что ж делать?
- Не знаю.
- Чудаки мы! - говорит Мишка. - У нас же пескари есть!
- Я говорю:
- Некогда теперь уже с пескарями возиться! Скоро светать начнёт.
- Так мы их варить не будем, а зажарим. Это ведь быстро - раз, и
готово.
- Ну, давай, - говорю, - если быстро. А если будет, как каша, то
лучше не надо.
- В один момент, вот увидишь.
Мишка почистил пескарей и положил на сковородку. Сковородка
нагрелась, пескари и прилипли к ней. Мишка стал отдирать пескарей от сковородки
ножом, все бока ободрал им.
- Умник! - говорю. - Кто же рыбу без масла жарит! Мишка взял
бутылку с подсолнечным маслом. Налил масла на сковородку и сунул в печь прямо
на горячие угли, чтоб поскорее зажарились. Масло зашипело, затрещало и вдруг
вспыхнуло на сковородке пламенем. Мишка вытащил сковородку из печки - масло на
ней пылает. Я хотел водой залить, а воды у нас во всём доме ни капли нет. Так
оно и горело, пока всё масло не выгорело. В комнате дым и смрад, а от пескарей
одни угольки остались.
- Ну, - говорит Мишка, - что теперь жарить будем?
- Нет, - говорю я, - больше я тебе ничего жарить не дам. Мало
того, что ты продукты испортишь, так ты ещё пожар устроишь. Из-за тебя весь дом
сгорит. Довольно!
- Что же делать? Есть-то ведь хочется! Попробовали мы сырую крупу
жевать - противно. Попробовали сырой лук - горько. Масло попробовали без хлеба
есть - тошно. Нашли банку из-под варенья. Ну, мы её вылизали и легли спать. Уже
совсем поздно было.
Наутро проснулись голодные. Мишка сразу полез за крупой, чтоб
варить кашу. Я как увидел, так меня даже в дрожь бросило.
- Не смей! - говорю. - Сейчас я пойду к хозяйке, тёте Наташе,
попрошу, чтобы она нам кашу сварила.
Мы пошли к тёте Наташе, рассказали ей всё, обещали, что мы с
Мишкой все сорняки у неё на огороде выполем, только пусть она поможет нам кашу
сварить. Тётя Наташа сжалилась над нами: напоила нас молоком, дала пирогов с
капустой, а потом усадила завтракать. Мы всё ели и ели, так, что тёти Наташин
Вовка на нас удивлялся, какие мы голодные были.
Наконец мы наелись, попросили у тёти Наташи верёвку и пошли
доставать из колодца ведро и чайник. Много мы провозились и, если бы Мишка не
придумал якорёк из проволоки смастерить, так бы ничего и не достали. А
якорьком, как крючком, подцепили и ведро и чайник. Ничего не пропало - всё
вытащили. А потом мы с Мишкой и Вовкой сорняки на огороде пололи.
Мишка говорил:
- Сорняки - это чепуха! Совсем нетрудное дело. Гораздо легче, чем
кашу варить!

А. Майков «Осенние листья по ветру кружат...»

Осенние листья по ветру кружат,
Осенние листья в тревоге вопят:
"Всё гибнет, всё гибнет! Ты черен и гол,
О лес наш родимый, конец твой пришел!"
Не слышит тревоги их царственный лес.
Под темной лазурью суровых небес
Его спеленали могучие сны,
И зреет в нем сила для новой весны.

Русская
народная сказка «Хаврошечка»
Вы знаете, что
есть на свете люди и хорошие, есть и похуже, есть и такие, которые бога не
боятся, своего брата не стыдятся: к таким-то и попала Крошечка-Хаврошечка.
Осталась она сиротой маленькой; взяли ее эти люди, выкормили и на свет божий не
пустили, над работою каждый день занудили, заморили; она и подает, и прибирает,
и за всех и за все отвечает.

А были у
хозяйки три дочери большие. Старшая звалась Одноглазка, средняя — Двуглазка, а
меньшая — Триглазка; но они только и знали у ворот сидеть, на улицу глядеть, а
Крошечка-Хаврошечка на них работала, их обшивала, для них и пряла и ткала, а
слова доброго никогда не слыхала. Вот то-то и больно — ткнуть да толкнуть есть
кому, а приветить да приохотить нет никого!

Выйдет,
бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую корову, ляжет к ней на
шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать:
—
Коровушка-матушка! Меня бьют, журят, хлеба не дают, плакать не велят. К
завтрему дали пять пудов напрясть, наткать, побелить, в трубы покатать.

А коровушка ей
в ответ:
— Красная
девица! Влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь — все будет сработано.
Так и
сбывалось. Вылезет красная девица из ушка — все готово: и наткано, и побелено,
и покатано.
Отнесет к
мачехе; та поглядит, покряхтит, спрячет в сундук, а ей еще больше работы
задаст. Хаврошечка опять придет к коровушке, в одно ушко влезет, в другое
вылезет и готовенькое возьмет принесет.
Дивится
старуха, зовет Одноглазку:
— Дочь моя
хорошая, дочь моя пригожая! Доглядись, кто сироте помогает: и ткет, и прядет, и
в трубы катает?

Пошла с
сиротой Одноглазка в лес, пошла с нею в поле; забыла матушкино приказанье,
распеклась на солнышке, разлеглась на травушке; а Хаврошечка приговаривает:
— Спи, глазок,
спи, глазок!
Глазок заснул;
пока Одноглазка спала, коровушка и наткала и побелила. Ничего мачеха не
дозналась, послала Двуглазку.

Эта тоже на
солнышке распеклась и на травушке разлеглась, матернино приказанье забыла и
глазки смежила; а Хаврошечка баюкает;
— Спи, глазок,
спи, другой!
Коровушка
наткала, побелила, в трубы покатала; а Двуглазка все еще спала.

Старуха
рассердилась, на третий день послала Триглазку, а сироте еще больше работы
дала. И Триглазка, как ее старшие сестры, попрыгала-попрыгала и на травушку
пала. Хаврошечка поет:
— Спи, глазок,
спи, другой! — а об третьем забыла.

Два глаза
заснули, а Третий глядит и все видит, все — как красная девица в одно ушко
влезла, в другое вылезла и готовые холсты подобрала. Все, что видела, Триглазка
матери рассказала; старуха обрадовалась, на другой же день пришла к мужу:
— Режь рябую
корову! Старик так, сяк:
— Что ты,
жена, в уме ли? Корова молодая, хорошая!
— Режь, да и
только!
Наточил ножик…
Побежала
Хаврошечка к коровушке:
—
Коровушка-матушка! Тебя хотят резать.

— А ты,
красная девица, не ешь моего мяса; косточки мои собери, в платочек завяжи, в
саду их рассади и никогда меня не забывай, каждое утро водою их поливай.

Хаврошечка все
сделала, что коровушка завещала: голодом голодала, мяса ее в рот не брала,
косточки каждый день в саду поливала, и выросла из них яблонька, да какая —
боже мой! Яблочки на ней висят наливные, листвицы шумят золотые, веточки гнутся
серебряные; кто ни едет мимо — останавливается, кто проходит близко — тот
заглядывается.

Случилось раз
— девушки гуляли по саду; на ту пору ехал по полю барин — богатый, кудреватый,
молоденький. Увидел яблочки, затрогал девушек:
—
Девицы-красавицы! — говорит он. — Которая из вас мне яблочко поднесет, та за меня
замуж пойдет.
И бросились
три сестры одна перед другой к яблоньке. А яблочки-то висели низко, под руками
были, а то вдруг поднялись высоко-высоко, далеко над головами стали. Сестры
хотели их сбить — листья глаза засыпают, хотели сорвать — сучья косы расплетают;
как ни бились, ни метались — ручки изодрали, а достать не могли.
Подошла
Хаврошечка, и веточки приклонились, и яблочки опустились. Барин на ней женился,
и стала она в добре поживать, лиха не знавать.

Айога (нанайская сказка)

В роду Самар жил
один нанаец — Лa. Была у него дочка, Айога. Красивая девочка. Все её любили. И
все говорили, что красивее дочки Ла никого нет — ни в этом, ни в каком другом
стойбище. Айога загордилась. Стала разглядывать себя. И понравилась сама себе.
Смотрит — не может оторваться. Глядит — не наглядится. То в медный таз
начищенный смотрится, то на своё отражение в воде.
Совсем ленивая
стала Айога. Всё любуется собой. Вот однажды говорит ей мать:
— Принеси воды,
дочка! Айога отвечает:
— Я в воду упаду.
— А ты за куст держись,
— говорит ей мать.
— Куст оборвётся,
— говорит Айога.
— А ты за крепкий
куст возьмись.
— Руки
поцарапаю... Говорит Айоге мать:
— Рукавицы надень.
— Изорвутся, —
говорит Айога. А сама всё в медный таз смотрится — какая она красивая!
— Так зашей рукавицы
иголкой.
— Иголка
сломается.
— Возьми толстую
иголку, — говорит отец.
— Палец уколю, —
отвечает дочка.
— Напёрсток
возьми...
— Напёрсток
прорвётся.
Тут соседская
девочка говорит матери Айоги:
— Давай за водой
схожу, мать!
Пошла девочка на
реку и принесла воды, сколько надо.
Замесила мать
тесто. Сделала лепёшки. На раскалённом очаге испекла. Увидела Айога лепёшки,
кричит:
— Дай мне лепёшку,
мать!
— Горячая она,
руки обожжёшь, — отвечает мать.
— А я рукавицы
надену, — говорит Айога.
— Рукавицы
мокрые...
— Я их на солнце
высушу...
— Покоробятся они,
— отвечает мать.
— Я их мялкой
разомну.
— Руки заболят, —
отвечает мать. — Зачем тебе, дочка, трудиться, красоту свою портить? Лучше я
лепёшку той девочке дам, которая рук не жалеет.
Взяла мать лепёшку
и отдала соседской девочке.
Рассердилась
Айога. Пошла на речку. Смотрит на своё отражение в воде. А соседская девочка
сидит на берегу, лепёшку жуёт. Потекли слюнки у Айоги. Стала она на ту девочку
оглядываться. Шея у неё вытянулась — длинная стала. Говорит девочка Айоге:
— Возьми лепёшку,
Айога, мне не жалко.
Разозлилась Айога
на девочку. Зашипела, замахала руками, пальцы растопырила, побелела вся от
злости. Так замахала руками, что руки в крылья превратились.
— Не надо мне
ничего-го-го! — кричит.
Не удержалась на
берегу. Бултыхнулась в воду Айога и обратилась в гуся. Плавает и кричит:
— Ах, какая я
красивая! Го-го-го-го! Ах, какая я красивая...
Плавала, плавала,
пока по-нанайски говорить не разучилась. Все слова забыла. Только имя своё не
забыла, чтобы с кем-нибудь её, красавицу, не спутали. Кричит, чуть людей
завидит:
— Айога-га-га!
Айо-га-га-га!

Б. Жидков «
Как я ловил человечков»
Когда я был
маленький, меня отвезли жить к бабушке. У бабушки над столом была полка. А на
полке пароходик. Я такого никогда не видал. Он был совсем настоящий, только
маленький. У него была труба: жёлтая и на ней два чёрных пояса. И две мачты. А
от мачт шли к бортам верёвочные лесенки.

На корме
стояла будочка, как домик. Полированная, с окошечками и дверкой. А уж совсем на
корме — медное рулевое колесо. Снизу под кормой — руль. И блестел перед рулём
винт, как медная розочка. На носу два якоря. Ах, какие замечательные! Если б
хоть один у меня такой был!
Я сразу
запросил у бабушки, чтоб поиграть пароходиком. Бабушка мне все позволяла. А тут
вдруг нахмурилась:
— Вот это уж
не проси. Не то играть — трогать не смей. Никогда! Это для меня дорогая память.

Я видел, что,
если и заплакать, — не поможет.
А пароходик
важно стоял на полке на лакированных подставках. Я глаз от него не мог
оторвать.
А бабушка:
— Дай честное
слово, что не прикоснёшься. А то лучше спрячу-ка от греха.
И пошла к
полке.
Я чуть не
заплакал и крикнул всем голосом:
—
Честное-расчестное, бабушка. — И схватил бабушку за юбку.
Бабушка не
убрала пароходика.
Я всё смотрел
на пароходик. Влезал на стул, чтоб лучше видеть. И всё больше и больше он мне
казался настоящим. И непременно должна дверца в будочке отворяться. И наверно,
в нём живут человечки. Маленькие, как раз по росту пароходика. Выходило, что
они должны быть чуть ниже спички. Я стал ждать, не поглядит ли кто из них в
окошечко. Наверно, подглядывают. А когда дома никого нет, выходят на палубу.
Лазят, наверно, по лестничкам на мачты.
А чуть шум —
как мыши: юрк в каюту. Вниз — и притаятся. Я долго глядел, когда был в комнате
один. Никто не выглянул. Я спрятался за дверь и глядел в щёлку. А они хитрые,
человечки проклятые, знают, что я подглядываю. Ага! Они ночью работают, когда
никто их спугнуть не может. Хитрые.
Я стал
быстро-быстро глотать чай. И запросился спать.
Бабушка
говорит:
— Что это? То
тебя силком в кровать не загонишь, а тут этакую рань и спать просишься.
И вот, когда
улеглись, бабушка погасила свет. И не видно пароходика. Я ворочался нарочно,
так что кровать скрипела.
Бабушка:
— Чего ты всё
ворочаешься?
— А я без
света спать боюсь. Дома всегда ночник зажигают. — Это я наврал: дома ночью
темно наглухо.
Бабушка
ругалась, однако встала. Долго ковырялась и устроила ночник. Он плохо горел. Но
всё же было видно, как блестел пароходик на полке.
Я закрылся
одеялом с головой, сделал себе домик и маленькую дырочку. И из дырочки глядел
не шевелясь. Скоро я так присмотрелся, что на пароходике мне всё стало отлично
видно. Я долго глядел. В комнате было совсем тихо. Только часы тикали. Вдруг
что-то тихонько зашуршало. Я насторожился — шорох этот на пароходике. И вот
будто дверка приоткрылась. У меня дыхание спёрло. Я чуть двинулся вперёд.
Проклятая кровать скрипнула. Я спугнул человечка!
Теперь уж
нечего было ждать, и я заснул. Я с горя заснул.
На другой день
я вот что придумал. Человечки, наверно же, едят что-нибудь. Если дать им
конфету, так это для них целый воз. Надо отломить от леденца кусок и положить
на пароходик, около будочки. Около самых дверей. Но такой кусок, чтоб сразу в
ихние дверцы не пролез. Вот они ночью двери откроют, выглянут в щёлочку. Ух ты!
Конфетища! Для них это — как ящик целый. Сейчас выскочат, скорей конфетину к
себе тащить. Они её в двери, а она не лезет! Сейчас сбегают, принесут топорики
— маленькие-маленькие, но совсем всамделишные — и начнут этими топориками
тюкать: тюк-тюк! тюк-тюк! И скорей пропирать конфетину в дверь. Они хитрые, им
лишь бы всё вёртко. Чтоб не поймали. Вот они завозятся с конфетиной. Тут, если
я и скрипну, всё равно им не поспеть: конфетина в дверях застрянет — ни туда,
ни сюда. Пусть убегут, а всё равно видно будет, как они конфетину тащили. А
может быть, кто-нибудь с перепугу топорик упустит. Где уж им будет подбирать! И
я найду на пароходике на палубе малюсенький настоящий топорик,
остренький-преостренький.
И вот я тайком
от бабушки отрубил от леденца кусок, как раз какой хотел. Выждал минуту, пока
бабушка в кухне возилась, раз-два — на стол ногами, и положил леденец у самой
дверки на пароходике. Ихних полшага от двери до леденца. Слез со стола, рукавом
затёр, что ногами наследил. Бабушка ничего не заметила.
Днём я тайком
взглядывал на пароходик. Повела бабушка меня гулять. Я боялся, что за это время
человечки утянут леденец и я их не поймаю. Я дорогой нюнил нарочно, что мне
холодно, и вернулись мы скоро. Я глянул первым делом на пароходик! Леденец как
был — на месте. Ну да! Дураки они днём браться за такое дело!

Ночью, когда
бабушка заснула, я устроился в домике из одеяла и стал глядеть. На этот раз
ночник горел замечательно, и леденец блестел, как льдинка на солнце, острым
огоньком. Я глядел, глядел на этот огонёк и заснул, как назло! Человечки меня
перехитрили. Я утром глянул — леденца не было, а встал я раньше всех, в одной
рубашке бегал глядеть. Потом со стула глядел — топорика, конечно, не было. Да
чего же им было бросать: работали не спеша, без помехи, и даже крошечки ни
одной нигде не валялось — всё подобрали.
Другой раз я
положил хлеб. Я ночью даже слышал какую-то возню. Проклятый ночник еле коптел,
я ничего не мог рассмотреть. Но наутро хлеба не было. Чуть только крошек
осталось. Ну, понятно, им хлеба-то не особенно жалко, не конфеты: там каждая
крошка для них леденец.
Я решил, что у
них в пароходике с обеих сторон идут лавки. Во всю длину. И они днём там сидят
рядком и тихонько шепчутся. Про свои дела. А ночью, когда все-все заснут, тут у
них работа.
Я всё время
думал о человечках. Я хотел взять тряпочку, вроде маленького коврика, и положить
около дверей. Намочить тряпочку чернилами. Они выбегут, не заметят сразу, ножки
запачкают и наследят по всему пароходику. Я хоть увижу, какие у них ножки.
Может быть, некоторые босиком, чтобы тише ступать. Да нет, они страшно хитрые и
только смеяться будут над всеми моими штуками.
Я не мог
больше терпеть.
И вот — я
решил непременно взять пароходик и посмотреть и поймать человечков. Хоть
одного. Надо только устроить так, чтобы остаться одному дома. Бабушка всюду
меня с собой таскала, во все гости. Всё к каким-то старухам. Сиди — и ничего
нельзя трогать. Можно только кошку гладить. И шушукает бабушка с ними полдня.
Вот я вижу —
бабушка собирается: стала собирать печенье в коробочку для этих старух — чай
там пить. Я побежал в сени, достал мои варежки вязаные и натёр себе и лоб и
щёки — всю морду, одним словом. Не жалея. И тихонько прилёг на кровать.
Бабушка вдруг
хватилась:
— Боря,
Борюшка, где ж ты? — Я молчу и глаза закрыл. Бабушка ко мне:
— Что это ты
лёг?
— Голова
болит.
Она тронула
лоб.
— Погляди-ка
на меня! Сиди дома. Назад пойду — малины возьму в аптеке. Скоро вернусь. Долго
сидеть не буду. А ты раздевайся-ка и ложись. Ложись, ложись без разговору.
Стала помогать
мне, уложила, увернула одеялом и всё приговаривала: «Я сейчас вернусь, живым
духом».
Бабушка
заперла меня на ключ. Я выждал пять минут: а вдруг вернётся? Вдруг забыла там
что-нибудь?
А потом я
вскочил с постели как был, в рубахе. Я вскочил на стол, взял с полки пароходик.
Сразу руками понял, что он железный, совсем настоящий. Я прижал его к уху и
стал слушать: не шевелятся ли? Но они, конечно, примолкли. Поняли, что я
схватил ихний пароход. Ага! Сидите там на лавочке и примолкли, как мыши.
Я слез со
стола и стал трясти пароходик. Они стряхнутся, не усидят на лавках, и я услышу,
как они там болтаются.
Но внутри было
тихо.
Я понял: они
сидят на лавках, ноги поджали и руками что есть сил уцепились в сиденья. Сидят
как приклеенные.
Ага! Так
погодите же. Я подковырну и приподниму палубу. И вас всех там накрою. Я стал
доставать из буфета столовый нож, но глаз не спускал с пароходика, чтоб не
выскочили человечки. Я стал подковыривать палубу. Ух, как плотно всё заделано.
Наконец удалось немножко подсунуть нож. Но мачты поднимались вместе с палубой.
А мачтам не давали подниматься эти верёвочные лесенки, что шли от мачт к
бортам. Их надо было отрезать — иначе никак. Я на миг остановился. Всего только
на миг. Но сейчас же торопливой рукой стал резать эти лесенки. Пилил их тупым
ножом. Готово, все они повисли, мачты свободны. Я стал ножом приподнимать
палубу. Я боялся сразу дать большую щель. Они бросятся все сразу и разбегутся.
Я оставил щёлку, чтобы пролезть одному. Он полезет, а я его — хлоп! — и
захлопну, как жука в ладони. Я ждал и держал руку наготове — схватить.
Не лезет ни
один! Я тогда решил сразу отвернуть палубу и туда в серёдку рукой —
прихлопнуть. Хоть один да попадётся. Только надо сразу: они уж там небось
приготовились — откроешь, а человечки прыск все в стороны.
Я быстро
откинул палубу и прихлопнул внутрь рукой. Ничего. Совсем, совсем ничего! Даже
скамеек этих не было. Голые борта. Как в кастрюльке. Я поднял руку. И под
рукой, конечно, ничего. У меня руки дрожали, когда я прилаживал назад палубу.
Всё криво становилась. И лесенки никак не приделать. Они болтались как попало.
Я кой-как приткнул палубу на место и поставил пароходик на полку. Теперь всё
пропало!

Я скорей
бросился в кровать, завернулся с головой.
Слышу ключ в
дверях.
— Бабушка! —
под одеялом шептал я. — Бабушка, миленькая, родненькая, чего я наделал-то!
А бабушка
стояла уж надо мной и по голове гладила:
— Да чего ты
ревёшь, да плачешь-то чего? Родной ты мой, Борюшка! Видишь, как я скоро?
Она ещё не
видала пароходика.

В Бианки
Рассказ «Сова»
Сидит
Старик, чай пьёт. Не пустой пьёт — молоком белит. Летит мимо Сова.
— Здорово, —
говорит, — друг!
А Старик ей:
— Ты, Сова,
— отчаянная голова, уши торчком, нос крючком. Ты от солнца хоронишься, людей
сторонишься, — какой я тебе друг!
Рассердилась
Сова.
— Ладно же,
— говорит, — старый! Не стану по ночам к тебе на луг летать, мышей ловить, —
сам лови.
А Старик:
— Вишь, чем
пугать вздумала! Утекай, пока цела.
Улетела
Сова, забралась в дуб, никуда из дупла не летит.
Ночь пришла.
На Стариковом лугу мыши в норах свистят-перекликаются:
—
Погляди-ка, кума, не летит ли Сова — отчаянная голова, уши торчком, нос
крючком?
Мышь Мыши в
ответ:
— Не видать
Совы, не слыхать Совы. Нынче нам на лугу раздолье, нынче нам на лугу приволье.
Мыши из нор
поскакали, мыши по лугу побежали.
А Сова из
дупла:
— Хо-хо-хо,
Старик! Гляди, как бы худа не вышло: мыши-то, говорят, на охоту пошли.
— А пускай
идут, — говорит Старик. — Чай, мыши не волки, не зарежут тёлки.
Мыши по лугу
рыщут, шмелиные гнёзда ищут, землю роют, шмелей ловят.
А Сова из
дупла:
— Хо-хо-хо,
Старик! Гляди, как бы хуже не вышло: все шмели твои разлетелись.

— А пускай
летят, — говорит Старик. — Что от них толку: ни мёду, ни воску, — волдыри
только.
Стоит на
лугу клевер кормовистый, головой к земле виснет, а шмели гудят, с луга прочь
летят, на клевер не глядят, цветень с цветка на цветок не носят.
А Сова из
дупла:
— Хо-хо-хо,
Старик! Гляди, как бы хуже не вышло: не пришлось бы тебе самому цветень с
цветка на цветок разносить.
— И ветер
разнесёт, — говорит Старик, а сам в затылке скребёт.
По лугу
ветер гуляет, цветень наземь сыплет. Не попадает цветень с цветка на цветок, —
не родится клевер на лугу; не по нраву это Старику.
А Сова из
дупла:
— Хо-хо-хо,
Старик! Корова твоя мычит, клеверу просит, — трава, слышь, без клеверу что каша
без масла.
Молчит
Старик, ничего не говорит.
Была Корова
с клевера здорова, стала Корова тощать, стала молока сбавлять; пойло лижет, а
молоко всё жиже да жиже.
А Сова из
дупла:
— Хо-хо-хо,
Старик! Говорила я тебе: придёшь ко мне кланяться.
Старик
бранится, а дело-то не клеится. Сова в дубу сидит, мышей не ловит. Мыши по лугу
рыщут, шмелиные гнёзда ищут. Шмели на чужих лугах гуляют, а на Стариков луг и
не заглядывают. Клевер на лугу не родится. Корова без клеверу тощает. Молока у
Коровы мало. Вот и чай белить Старику нечем стало.
Нечем стало
Старику чай белить — пошёл Старик Сове кланяться:
— Уж ты,
Совушка-вдовушка, меня из беды выручай, нечем стало мне, старому, белить чай.
А Сова из
дупла глазищами луп-луп, ножищами туп-туп.
— То-то, —
говорит, — старый. Дружно не грузно, а врозь хоть брось. Думаешь, мне-то легко
без твоих мышей?
Простила
Сова Старика, вылезла из дупла, полетела на луг мышей пугать.
Сова
полетела мышей ловить.
Мыши со
страху попрятались в норы.
Шмели
загудели над лугом, принялись с цветка на цветок летать.
Клевер
красный стал на лугу наливаться.
Корова пошла
на луг клевер жевать.
Молока у
Коровы много.
Стал Старик
молоком чай белить, чай белить — Сову хвалить, к себе в гости звать, уваживать.

Эскимосская
сказка « Как лисичка бычка обидела».
Шла
однажды лисичка по берегу моря. А бычок, рыбешка морская, высунулся из воды и
стал лисичку разглядывать. Увидела лисичка бычка и запела:

Бычок, бычок,
Пучеглазый.
Бычок, бычок,
Большеротый.
Бычок, бычок,
Колючий бочок!
А бычок ей
говорит:
– А ты
косматая, и глаза у тебя круглые! И в море ты жить не можешь!
Заплакала
маленькая лисичка и побежала домой.
Лиса-мать
спрашивает:
– Кто тебя
обидел, доченька? Почему ты плачешь?
– Как же
мне не плакать? Меня морской бычок обидел. Наговорил мне, что я косматая и
глаза у меня круглые.
А лиса
спрашивает:
– А ты ему
ничего не говорила?
– Сказала.
– Что ты
ему сказала? – спросила лиса.
– А я ему
только сказала, что он пучеглазый и большеротый.
– Вот
видишь, – сказала мать-лисица, – ты первая его и обидела…

П.П.Бажов
Серебряное
копытце
Жил в нашем
заводе старик один, по прозвищу Кокованя.
Семьи у
Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку. Спросил у соседей —
не знают ли кого, а соседи и говорят:
— Недавно на
Глинке осиротела семья Григория Потопаева. Старших-то девчонок приказчик велел
в барскую рукодельню взять, а одну девчоночку по шестому году никому не надо.
Вот ты и возьми её.
—
Несподручно мне с девчонкой-то. Парнишечко бы лучше. Обучил бы его своему делу,
пособника бы растить стал. А с девчонкой как? Чему я её учить-то стану?
Потом
подумал-подумал и говорит:

— Знавал я
Григорья, да и жену его тоже. Оба весёлые да ловкие были. Если девчоночка по
родителям пойдёт, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму её. Только пойдёт ли?
Соседи
объясняют:Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя. Семьи у
Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку.
— Плохое
житьё у неё. Приказчик избу Григорьеву отдал какому-то горюну и велел за это
сиротку кормить, пока не подрастёт. А у того своя семья больше десятка. Сами не
досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает её куском-то. Та
хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдёт от такого житья! Да и
уговоришь, поди-ка.
— И то
правда,— отвечает Кокованя. — Уговорю как-нибудь.
В
праздничный день и пришёл он к тем людям, у кого сиротка жила. Видит — полна
изба народу, больших и маленьких. У печки девчоночка сидит, а рядом с ней кошка
бурая. Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная,
что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка эту кошку гладит, а она до того
звонко мурлычет, что по всей избе слышно. Поглядел Кокованя на девчоночку и
спрашивает:
— Это у вас
Григорьева-то подарёнка? Хозяйка отвечает:
Кокованя и
сиротка идут вместе— Она самая. Мало одной-то, так ещё кошку драную где-то
подобрала. Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да ещё корми её!
Кокованя и
говорит:
—
Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет.
Потом и
спрашивает у сиротки:
— Ну как,
подарёнушка, пойдёшь ко мне жить? Девчоночка удивилась:
— Ты, дедо,
как узнал, что меня Дарёнкой зовут?
— Да так, —
отвечает,— само вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.
— Ты хоть
кто? — спрашивает девчоночка.
— Я, —
говорит, — вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю, а зимой по
лесам за козлом бегаю, да всё увидеть не могу.
— Застрелишь
его?
— Нет, —
отвечает Кокованя. — Простых козлов стреляю, а этого не стану. Мне посмотреть
охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет.кошка
— Тебе на
что это?
— А вот
пойдёшь ко мне жить, так всё и расскажу. Девчоночке любопытно стало про
козла-то узнать. И то видит — старик весёлый да ласковый. Она и говорит:

— Пойду.
Только ты эту кошку, Мурёнку, тоже возьми. Гляди, какая хорошая.
— Про это, —
отвечает Кокованя, — что и говорить. Такую звонкую кошку не взять — дураком
остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет.
Хозяйка
слышит их разговор. Рада-радёхонька, что Кокованя сиротку к себе зовёт. Стала
скорей Дарёнкины пожитки собирать. Боится, как бы старик не передумал. Кошка
будто тоже понимает весь разговор. Трётся у ног-то да мурлычет: “Пр-равильно
придумал. Пр-равильно”.Так и стали жить вместе дед Кокованя, сиротка Дарёна да
кошка Мурёнка
Вот и повёл
Кокованя сиротку к себе жить. Сам большой да бородатый, а она махонькая, и
носишко пуговкой. Идут по улице, и кошчонка ободранная за ними попрыгивает.
Так и стали
жить вместе дед Кокованя, сиротка Дарёна да кошка Мурёнка. Жили-поживали, добра
много не наживали, а на житьё не плакались, и у всякого дело было. Кокованя с
утра на работу уходил, Дарёнка в избе прибирала, похлёбку да кашу варила, а
кошка Мурёнка на охоту ходила — мышей ловила. К вечеру соберутся, и весело им.
Старик был
мастер сказки сказывать. Дарёнка любила те сказки слушать, а кошка Мурёнка
лежит да мурлычет:
“Пр-равильно
говорит. Пр-равильно”.
Только после
всякой сказки Дарёнка напомнит:
— Дедо, про
козла-то скажи. Какой он?
Кокованя
отговаривался сперва, потом и рассказал:
— Тот козёл
особенный. У него на правой передней ноге серебряное копытце. В каком месте
топнет этим копытцем, там и появится дорогой камень. Раз топнет — один камень,
два топнет — два камня, а где ножкой бить станет — там груда дорогих камней.
Сказал это,
да и не рад стал. С той поры у Дарёнки только и разговору что об этом козле.
— Дедо, а он
большой?
Рассказал ей
Кокованя, что ростом козёл не выше стола, ножки тоненькие, головка лёгонькая. А
Дарёнка опять спрашивает:

— Дедо, а
рожки у него есть?
— Рожки-то,
— отвечает, — у него отменные. У простых козлов на две веточки, а у этого — на
пять веток.
— Дедо, а он
кого ест?
— Никого, —
отвечает, — не ест. Травой да листом кормится. Ну, сено тоже зимой в стожках
подъедает.
— Дедо, а
шёрстка у него какая?
— Летом, —
отвечает, — буренькая, как вот у Мурёнки нашей, а зимой серенькая.
— Дедо, а он
душной?
Кокованя
даже рассердился:
— Какой же
душной! Это домашние козлы такие бывают, а лесной козел, он лесом пахнет.
Дарёна и
кошка МурёнкаСтал осенью Кокованя в лес собираться. Надо было ему поглядеть, в
которой стороне козлов больше пасётся. Дарёнка и давай проситься:
— Возьми
меня, дедо, с собой! Может, я хоть сдалека того козлика увижу.
Кокованя и
объясняет ей:
— Сдалека-то
его не разглядишь. У всех козлов осенью рожки есть. Не разберёшь, сколько на
них веток. Зимой вот — дело другое. Простые козлы зимой безрогие ходят, а этот
— Серебряное Копытце — всегда с рожками, хоть летом, хоть зимой. Тогда его
сдалека признать можно.
Этим и
отговорился. Осталась Дарёнка дома, а Кокованя в лес ушел.
Дней через
пять воротился Кокованя домой, рассказывает Дарёнке:
— Ныне в
Полдневской стороне много козлов пасётся. Туда и пойду зимой.
— А как же,
— спрашивает Дарёнка, — зимой-то в лесу ночевать станешь?
— Там, —
отвечает, — у меня зимний балаган у покосных ложков < покосный ложок –
неглубокий, но широкий лесной овраг, где косят сено. – Ред.> поставлен.
Хороший балаган, с очагом, с окошечком. Хорошо там.
Дарёнка
опять спрашивает:
— Дедо, а
Серебряное Копытце в той же стороне пасётся?
— Кто его
знает. Может, и он там.
Дарёнка тут
и давай проситься:
— Возьми
меня, дедо, с собой! Я в балагане сидеть буду. Может, Серебряное Копытце близко
подойдёт — я и погляжу.
Старик
сперва руками замахал:
— Что ты!
Что ты! Статочное ли дело зимой по лесу маленькой девчонке ходить! На лыжах
ведь надо, а ты не умеешь. Угрузнешь в снегу-то. Как я с тобой буду? Замёрзнешь
ещё!

Только
Дарёнка никак не отстаёт:
— Возьми,
дедо! На лыжах-то я маленько умею. Кокованя отговаривал-отговаривал, потом и
подумал про себя: “Сводить разве? Раз побывает — в другой не запросится”.
Вот он и
говорит:
— Ладно,
возьму. Только, чур, в лесу не реветь и домой до времени не проситься.
Как зима в
полную силу вошла, стали они в лес собираться. Уложил Кокованя на ручные санки
сухарей два мешка, припас охотничий и другое, что ему надо. Дарёнка тоже узелок
себе навязала. Лоскуточков взяла кукле платье шить, ниток клубок, иголку да ещё
верёвку. “Нельзя ли, — думает, — этой верёвкой Серебряное Копытце поймать?”дед
Кокованя, сиротка Дарёна и кошка Мурёнка в заснеженном лесу
Жаль Дарёнке
кошку свою оставлять, да что поделаешь! Гладит кошку-то на прощанье,
разговаривает с ней:
— Мы,
Мурёнка, с дедом в лес пойдём, а ты дома сиди, мышей лови. Как увидим
Серебряное Копытце, так и воротимся. Я тебе тогда всё расскажу.
Кошка лукаво
посматривает, а сама мурлычет: “Пр-ра-вильно придумала. Пр-равильно”.
Пошли
Кокованя с Дарёнкой. Все соседи дивуются:
— Из ума
выжил старик! Такую маленькую девчонку в лес зимой повёл!
Как стали
Кокованя с Дарёнкой из заводу выходить, слышат — собачонки что-то сильно
забеспокоились. Такой лай да визг подняли, будто зверя на улицах увидали.
Оглянулись, — а это Мурёнка серединой улицы бежит, от собак отбивается. Мурёнка
к той поре поправилась. Большая да здоровая стала. Собачонки к ней и
подступиться не смеют.
Хотела
Дарёнка кошку поймать да домой унести, только где тебе! Добежала Мурёнка до
лесу, да и на сосну. Пойди поймай!
Покричала
Дарёнка, но не могла кошку приманить. Что делать? Пошли дальше. Глядят —
Мурёнка стороной бежит. Так и до балагана добралась.
Вот и стало
их в балагане трое. Дарёнка хвалится:
— Веселее
так-то.
Кокованя
поддакивает:
— Известно,
веселее.
А кошка
Мурёнка свернулась клубочком у печки и звонко мурлычет: “Пр-равильно говоришь.
Пр-равильно”.
Дарёна и кошка
Мурёнка у окошкаКозлов в ту зиму много было. Это простых-то. Кокованя каждый
день то одного, то двух к балагану притаскивал. Шкурок у них накопилось,
козлиного мяса насолили — на ручных санках не увезти. Надо бы в завод за
лошадью сходить, да как Дарёнку с кошкой в лесу оставить! А Дарёнка попривыкла
в лесу-то. Сама говорит старику:

— Дедо,
сходил бы ты в завод за лошадью. Надо ведь солонину домой перевезти. Кокованя
даже удивился:
— Какая ты у
меня разумница, Дарья Григорьевна! Как большая рассудила. Только забоишься,
поди, одна-то.
— Чего, —
отвечает, — бояться! Балаган у нас крепкий, волкам не добиться. И Мурёнка со
мной. Не забоюсь. А ты поскорее ворочайся всё-таки!
Ушёл
Кокованя. Осталась Дарёнка с Мурёнкой. Днём-то привычно было без Коковани сидеть,
пока он козлов выслеживал... Как темнеть стало, запобаивалась. Только глядит —
Мурёнка лежит спокойнёхонько. Дарёнка и повеселела. Села к окошечку, смотрит в
сторону покосных ложков и видит — от лесу какой-то комочек катится. Как ближе
подкатился, разглядела — это козёл бежит. Ножки тоненькие, головка лёгонькая, а
на рожках по пяти веточек. Выбежала Дарёнка поглядеть, а никого нет.
Подождала-подождала, воротилась в балаган, да и говорит:
— Видно,
задремала я. Мне и показалось. Мурёнка мурлычет: “Пр-равильно говоришь.
Пр-равильно”.
Легла
Дарёнка рядом с кошкой да и уснула до утра.
Другой день
прошёл. Не воротился Кокованя. Скучненько стало Дарёнке, а не плачет. Гладит
Мурёнку да приговаривает:
— Не скучай,
Мурёнушка! Завтра дедо непременно придёт.
Мурёнка свою
песенку поёт: “Пр-равильно говоришь. Пр-равильно”.
Посидела
опять Дарёнушка у окошка, полюбовалась на звёзды. Хотела спать ложиться — вдруг
по стенке топоток прошёл. Испугалась Дарёнка, а топоток по другой стене, потом
по той, где окошечко, потом — где дверка, а там и сверху запостукивало.
Негромко, будто кто лёгонький да быстрый ходит.
Дарёнка и
думает: “Не козёл ли тот, вчерашний, прибежал?”
И до того ей
захотелось поглядеть, что и страх не держит. Отворила дверку, глядит, а козёл —
тут, вовсе близко. Правую переднюю ножку поднял — вот топнет, а на ней
серебряное копытце блестит, и рожки у козла о пяти ветках.
Дарёнка не
знает, что ей делать, да и манит его, как домашнего:

— Ме-ка!
Ме-ка!
Козёл на это
как рассмеялся! Повернулся и побежал.
Пришла Дарёнушка
в балаган, рассказывает Мурёнке:
— Поглядела
я на Серебряное Копытце. И рожки видела и копытце видела. Не видела только, как
тот козлик ножкой топает, дорогие камни выбивает. Другой раз, видно, покажет.
Мурёнка знай
свою песенку поёт: “Пр-равильно говоришь. Пр-равильно”.
Третий день
прошёл, а все Коковани нет. Вовсе затуманилась Дарёнка. Слёзки запокапывали.
Хотела с Мурёнкой поговорить, а её нету. Тут вовсе испугалась Дарёнушка, из
балагана выбежала кошку искать.
Ночь
месячная, светлая, далеко видно. Глядит Дарёнка — кошка близко на покосном
ложке сидит, а перед ней козёл. Стоит, ножку поднял, а на ней серебряное
копытце блестит.
Мурёнка
головой покачивает, и козёл тоже. Будто разговаривают. Потом стали по покосным
ложкам бегать.
Бежит-бежит
козёл, остановится и давай копытцем бить. Мурёнка подбежит, козёл дальше
отскочит и опять копытцем бьёт. Долго они так-то по покосным ложкам бегали. Не
видно их стало. Потом опять к самому балагану воротились.Серебряное копытце и
муренка на крыше дома
Тут вспрыгнул
козёл на крышу и давай по ней серебряным копытцем бить. Как искры, из-под
ножки-то камешки посыпались. Красные, голубые, зелёные, бирюзовые — всякие.
К этой поре
как раз Кокованя и вернулся. Узнать своего балагана не может. Весь он как ворох
дорогих камней стал. Так и горит-переливается разными огнями. Наверху козёл
стоит — и всё бьёт да бьёт серебряным копытцем, а камни сыплются да сыплются.
Вдруг
Мурёнка скок туда же! Встала рядом с козлом, громко мяукнула, и ни Мурёнки, ни
Серебряного Копытца не стало.
Кокованя
сразу полшапки камней нагрёб, да Дарёнка запросила:
— Не тронь,
дедо! Завтра днём ещё на это поглядим.
Кокованя и
послушался. Только к утру-то снег большой выпал. Все камни и засыпало.
Перегребали потом снег-то, да ничего не нашли. Ну, им и того хватило, сколько
Кокованя в шапку нагрёб.
Всё бы
хорошо, да Мурёнки жалко. Больше её так и не видали, да и Серебряное Копытце
тоже не показался. Потешил раз — и будет.
А по тем
покосным ложкам, где козёл скакал, люди камешки находить стали. Зелёненькие больше.
Хризолитами называются. Видали?

С. Маршак «Тает месяц молодой»

Тает месяц молодой.
Гаснут звезды чередой.
Из распахнутых ворот
Солнце красное идёт.
Солнце за руку ведёт
Новый день и Новый год!

С. Георгиев рассказ «Как я спас Деда Мороза».
Все хранилось в большой тайне. О том, что на утреннике Санька
станет Оловянным Солдатиком, знали трое: он сам, воспитательница Людмила
Аркадьевна и бабушка.
Санька переоделся в укромном уголке, нацепил деревянную саблю,
выглянул в зал и тихо ахнул.
В первый миг он не узнал никого!
В зале кружились сверкающие, почти невесомые Снежинки, чинно
расхаживали усатые Мушкетеры, отплясывал барыню Кот в сапогах!
Саньку схватила за руку одна из Снежинок, потянула в круг.
Оказалось, это все свои девчонки и мальчишки. Отчего-то не было нигде только
Костика, лучшего Санькиного друга.
Потом музыка смолкла и почти совсем погас свет в зале. Но зато
яркими огнями вспыхнула елка. Появились Дед Мороз со Снегурочкой… Про Костика
Санька почти забыл.
И вот тут вдруг из-за ватного сугроба с жутким ревом и свистом
выскочил Змей Горыныч!
Снежинки бросились врассыпную, один из Мушкетеров потерял шляпу, а
Кот в сапогах, жалобно мяукая, забился в угол.
– Го-го-го-о-о-о! – гаркнул Змей Горыныч таким голосом, что
задрожала земля и тихо-тихо, жалобно зазвенели игрушки на праздничной елке. –
Ого-го-го-о-о-о-о! Вот я вам всем зада-а-а-ам!
Змей Горыныч разинул пасть и выпустил такой столб огня и дыму,
будто хотел изобразить паровоз.
Один только Оловянный Солдатик не испугался страшного Змея
Горыныча. Он выхватил свою деревянную саблю и храбро бросился в бой!
– В атаку! – кричал Санька, размахивая саблей перед мордой Змея. –
Вот тебе, получай, противный Змей!
Змей Горыныч не ожидал такого яростного отпора. Трусливо пятясь,
он отступал, уворачиваясь от Санькиной сабли, а затем повернулся и вовсе
бросился наутек!
Тогда и Мушкетеры вспомнили про свои шпаги, да было уже поздно!
– Спасибо тебе, Солдатик, – просто сказал Дед Мороз.
Дед Мороз и Снегурочка стали раздавать подарки.
Санька огляделся по сторонам. Костика по-прежнему нигде не было.
Вновь зазвучала музыка. Мушкетеры со Снежинками образовали хоровод
вокруг елки.
Дед Мороз со Снегурочкой тоже встали в круг.
Санька подумал и решил попрыгать со всеми вместе.
Было весело и очень хорошо. И вдруг Санька увидел Костика. Костик
стоял в углу, без маскарадного костюма, в своих обычных шортиках и белой
рубашке. Он как-то странно смотрел на Саньку.
– Костик! – закричал Санька и бросился к другу. – Ну где ты
пропал?! Тут такое было! Я спас Деда Мороза! Ты бы видел!..
– Я видел, – тихим голосом отозвался Костик. – Ты ему здорово
наподдал, этому Змею Горынычу.
– Да как же ты мог видеть? – удивился Санька. – Как ты мог видеть,
когда тебя не было?!
– Я все видел, – Костик низко опустил голову. – Санька, это я был…
Змеем Горынычем… Так задумано…
Грянул гром, и мир вокруг исчез. Не осталось ничего: ни музыки, ни
елки с Дедом Морозом и Снегурочкой, ни Кота в сапогах, ни Мушкетеров…
Остались одни только Костик и Санька. Они стояли друг против друга
и смотрели теперь прямо в глаза.
– Ладно тебе, – сказал вдруг Санька и положил Костику руку на
плечо. – Пойдем прыгать, ведь Новый год все равно наступил.

Б. Шергин «Рифмы»

Шиш по своим делам в город пошёл. Дело было
летом, жарко.
Впереди едет дядька на лошади.
Шиш устал, ему хочется на лошадке подъехать.
Он и кричит этому дядьке:
- Здравствуйте, Какой-то Какойто-вич!
Дядька не расслышал, как его назвали, только
понял, что по имени и отчеству.
 Он и кричит Шишу:
 - Здравствуйте, молодой человек!
А Шиш опять: - Как супруга ваша поживает, как
деточки?
 Дядька говорит: - Благодарим вас, хорошо
живут. А если вы знакомый, так присаживайтесь на телегу, подвезу вас.
Шишу то и надо, сел рядом с дядькой. А Шиш
молча сидеть не может. Он только тогда молчит, когда спит.
 Он говорит:
 — Дяденька, давайте играть в рифмы.
— Это что такое - рифмы?
— А давайте так говорить, чтоб складно было.
 — Давай.
— Вот, дяденька, как твоего папашу звали?
- Моего папашу звали Кузьма.
Шиш говорит: Я твоего Кузьму За бороду возьму!
Дядька говорит:
- Это зачем же ты моего папашу за бороду брать
будешь?
Шиш говорит:
- Это, дяденька, для рифмы.
 Скажи, как твоего дедушку звали.
 - Моего дедушку звали Иван.
Шиш говорит: Твой дедушка Иван Посадил кошку в
карман. Кошка плачет и рыдает Твоего дедушку ругает.
 Дядька разгорячился:
— Это зачем мой дедушка будет кошку в карман
сажать?
 Ты зачем такие пустяки прибираешь?
— Это, дяденька, для рифмы.
 — Я вот тебе скажу рифму: тебя как зовут?
-Меня зовут... Федя.
 Дядька говорит:
Если ты Федя, То поймай в лесу медведя, На
медведе поезжай, А с моей лошади слезай!
- Дяденька, я пошутил. Меня зовут не Федя, а
Степан.
Дядька говорит:
Если ты Степан, Садись на аэроплан. На
аэроплане и летай, А с моей лошади слезай!
 - Дяденька, это я пошутил. Меня зовут не
Степан, а... Силантий.
Дяденька говорит:
Если ты Силантий, То с моей лошади слезантий!
- Что ты, дяденька, такого и слова нет-
«слезантий».
- Хотя и нет, всё равно слезай!
Шишу и пришлось слезать с телеги. Так ему и
надо. Если тебя добрый человек везёт на лошадке, ты сиди молча, а не придумывай
всяких пустяков.

Э. Мошков стихотворение  «Вежливое слово»

Театр открывается!
К началу всё готовится!
Билеты предлагаются
За вежливое слово.
В три часа открылась касса,
Собралось народу масса,
Даже Ёжик пожилой
Притащился чуть живой…
— Подходите,
Ёжик, Ёжик!
Вам билет
В каком ряду?
— Мне — поближе:
Плохо вижу,
Вот СПАСИБО!
Ну, пойду.
Говорит овечка:
— Мне — одно местечко!
Вот моё БЛАГОДАРЮ —
Доброе словечко.
Утка:
— Кряк!
Первый ряд!
Для меня и для ребят! —
И достала утка
ДОБРОЕ УТРО.
А олень:
— Добрый день!
Если только вам не лень,
Уважаемый кассир,
Я бы очень попросил
Мне, жене и дочке
Во втором рядочке
Дайте лучшие места,
Вот моё
ПОЖАЛУЙСТА! —
Говорит Дворовый Пёс:
— Поглядите, что принёс!
Вот моё ЗДОРО’ВО —
Вежливое слово.
— Вежливое слово?
Нет у вас другого?
Вижу
В вашей пасти
ЗДРАСТЕ.
А ЗДОРО’ВО бросьте! Бросьте!
— Бросил! Бросил!
— Просим! Просим!
Нам билетов —
Восемь! Восемь!
Просим восемь
Козам, Лосям,
БЛАГОДАРНОСТЬ
Вам приносим.
И вдруг
Отпихнув
Старух,
Стариков,
Петухов,
Барсуков…
Вдруг ворвался Косолапый,
Отдавив хвосты и лапы,
Стукнул Зайца пожилого…
— Касса, выдай мне билет!
— Ваше вежливое слово?
— У меня такого нет.
— Ах, у вас такого нет?
Не получите билет.
— Мне — билет!
— Нет и нет.
— Мне — билет!
— Нет и нет,
Не стучите — мой ответ.
Не рычите — мой совет.
Не стучите, не рычите,
До свидания, привет.
Ничего кассир не дал!
Косолапый зарыдал,
И ушёл он со слезами,
И пришёл к мохнатой маме.
Мама шлёпнула слегка
Косолапого сынка
И достала из комода
Очень вежливое что-то…
Развернула,
И встряхнула,
И чихнула,
И вздохнула:
— Ах, слова какие были!
И не мы ли
Их забыли?
ИЗВОЛЬ…
ПОЗВОЛЬ…
их давно уж съела моль!
Но ПОЖАЛУЙСТА…
ПРОСТИ…
Я могла бы их спасти!
Бедное ПОЖАЛУЙСТА,
Что от него осталось-то?
Это слово
Золотое.
Это слово
Залатаю! —
Живо-живо
Положила
Две заплатки…
Всё в порядке!
Раз-два!
все слова
Хорошенько вымыла,
Медвежонку выдала:
До СВИДАНЬЯ,
До СКАКАНЬЯ
И ещё ДО КУВЫРКАНЬЯ,
УВАЖАЮ ОЧЕНЬ ВАС…
И десяток про запас.
— На, сыночек дорогой,
И всегда носи с собой!
Театр открывается!
К началу всё готово!
Билеты предлагаются
За вежливое слово!
Вот уже второй звонок!
Медвежонок со всех ног
Подбегает к кассе…
— ДО СВИДАНЬЯ! ЗДРАСТЕ!
ДОБРОЙ НОЧИ! И РАССВЕТА!
ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЙ ЗАРИ
И кассир даёт билеты —
Не один, а целых три!
—С НОВЫМ ГОДОМ!
С НОВОСЕЛЬЕМ!
РАЗРЕШИТЕ ВАС ОБНЯТЬ!
И кассир даёт билеты —
Не один, а целых пять.
— ПОЗДРАВЛЯЮ С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ!
ПРИГЛАШАЮ ВАС К СЕБЕ!
И кассир от восхищенья
Постоял на голове!
И кассиру /Во всю силу
Очень хочется запеть:
«Очень-очень-очень-очень—
Очень вежливый Медведь!»
— БЛАГОДАРЕН!
ИЗВИНЯЮСЬ!
— Славный парень!
— Я стараюсь.
— Вот какая умница!
Вот идёт Медведица!
И она волнуется,
И от счастья светится!
— Здравствуйте,
Медведица!
Знаете,
Медведица,
Славный мишка ваш сынишка,
Даже нам не верится!
— Почему не верится? —
Говорит Медведица. —
Мой сыночек — молодец!
До свидания!

Э. Шим  сказка «Соловей и
Вороненок».
— Карр! Куда ты, пигалица серая, мелкая да писклявая, лезешь?
Ступай прочь!
— Почему?
— В этих кустах Соловушко живёт — золотой носок, серебряное
горлышко. Тебе ли ровня?
— А ты его видел?
— Не привелось ещё. Но говорят — так хорош, так пригож! Хоть
бы одним глазком глянуть…
— Так глянь. Я и есть Соловушко!

И. Суриков стихотворение «Детство»
Вот моя деревня:
Вот мой дом родной;
Вот качусь я в санках
По горе крутой;
Вот свернулись санки,
И я на бок — хлоп!
Кубарем качуся
Под гору, в сугроб.
И друзья-мальчишки,
Стоя надо мной,
Весело хохочут
Над моей бедой.
Всё лицо и руки
Залепил мне снег…
Мне в сугробе горе,
А ребятам смех!
Но меж тем уж село
Солнышко давно;
Поднялася вьюга,
На небе темно.
Весь ты перезябнешь, —
Руки не согнёшь, —
И домой тихонько,
Нехотя бредёшь.
Ветхую шубёнку
Скинешь с плеч долой;
Заберёшься на печь
К бабушке седой.
И сидишь, ни слова…
Тихо всё кругом;
Только слышишь: воет
Вьюга за окном.
В уголке, согнувшись,
Лапти дед плетёт;
Матушка за прялкой
Молча лён прядёт.
Избу освещает
Огонёк светца;
Зимний вечер длится,
Длится без конца…
И начну у бабки
Сказки я просить;
И начнёт мне бабка
Сказку говорить:
Как Иван-царевич
Птицу-жар поймал,
Как ему невесту
Серый волк достал.
Слушаю я сказку —
Сердце так и мрёт;
А в трубе сердито
Ветер злой поёт.
Я прижмусь к старушке…
Тихо речь журчит,
И глаза мне крепко
Сладкий сон смежит.
И во сне мне снятся
Чудные края.
И Иван-царевич —
Это будто я.
Вот передо мною
Чудный сад цветёт;
В том саду большое
Дерево растёт.
Золотая клетка
На сучке висит;
В этой клетке птица
Точно жар горит;
Прыгает в той клетке,
Весело поёт,
Ярким, чудным светом
Сад весь обдаёт.
Вот я к ней подкрался
И за клетку — хвать!
И хотел из сада
С птицею бежать.
Но не тут-то было!
Поднялся шум-звон;
Набежала стража
В сад со всех сторон.
Руки мне скрутили
И ведут меня…
И, дрожа от страха,
Просыпаюсь я.
Уж в избу, в окошко,
Солнышко глядит;
Пред иконой бабка
Молится, стоит.
Весело текли вы,
Детские года!
Вас не омрачали
Горе и беда.

Русская народная сказка
«Царевна лягушка»

В старые годы у одного царя
было три сына. Вот, когда сыновья стали на возрасте, царь собрал их и говорит:

- Сынки, мои любезные, покуда я ещё не стар, мне охота бы вас
женить, посмотреть на ваших деточек, на моих внучат.
Сыновья отцу отвечают:
- Так что ж, батюшка, благослови. На ком тебе желательно нас
женить?
- Вот что, сынки, возьмите по стреле, выходите в чистое поле и
стреляйте: куда стрелы упадут, там и судьба ваша.
Сыновья поклонились отцу, взяли по стреле, вышли в чистое поле,
натянули луки и выстрелили.
У старшего сына стрела упала на боярский двор, подняла стрелу боярская
дочь. У среднего сына упала стрела на широкий купеческий двор, подняла её
купеческая дочь.
А у младшего сына, Ивана-царевича, стрела поднялась и улетела сам
не знает куда. Вот он шёл, шёл, дошёл до болота, видит - сидит лягушка,
подхватила его стрелу. Иван-царевич говорит ей:
- Лягушка, лягушка, отдай мою стрелу. А лягушка ему отвечает:
- Возьми меня замуж!
- Что ты, как Я возьму себе в жёны лягушку?
- Бери, знать, судьба твоя такая.
Закручинился Иван-царевич. Делать нечего, взял лягушку, принес домой.
Царь сыграл три свадьбы: старшего сына женил на боярской дочери, среднего - на
купеческой, а несчастного Ивана-царевича - на лягушке.
Вот царь позвал сыновей:
- Хочу посмотреть, которая из ваших жён лучшая рукодельница.
Пускай сошьют мне к завтрему по рубашке.
Сыновья поклонились отцу и пошли.
Иван-царевич приходит домой, сел и голову повесил. Лягушка, по
полу скачет, спрашивает его:
- Что, Иван-царевич, голову повесил? Или горе какое?
- Батюшка, велел тебе к завтрему рубашку сшить. Лягушка отвечает:
- Не тужи, Иван-царевич, ложись лучше спать, утро вечера мудренее.
Иван-царевич лег спать, а лягушка, прыгнула на крыльцо, сбросила с
себя лягушечью кожу и обернулась Василисой Премудрой, такой красавицей, что и в
сказке, не расскажешь.
Василиса Премудрая ударила в ладоши и крикнула:
- Мамки, няньки, собирайтесь, снаряжайтесь! Сшейте мне к утру
такую рубашку, какую видела я у моего родного батюшки.
Иван-царевич утром проснулся, лягушка, опять по полу скачет, а уж
рубашка лежит на столе, завернута в полотенце. Обрадовался Иван-царевич, взял
рубашку, понес к отцу. Царь в это время принимал дары от больших сыновей.
Старший сын развернул рубашку, царь принял её и сказал:
- Эту рубашку, в черной избе носить. Средний сын развернул
рубашку, царь сказал:
- В ней только, в баню ходить.
Иван-царевич развернул рубашку, изукрашенную златом-серебром,
хитрыми узорами. Царь только взглянул:
-Ну, вот это рубашка - в праздник её надевать. Пошли братья по
домам - те двое - и судят между собой:
- Нет, видно, мы напрасно смеялись над женой Ивана-царевича: она
не лягушка, а какая-нибудь хитра... Царь опять позвал сыновей:
- Пускай ваши жёны испекут мне к завтрему хлеб. Хочу узнать,
которая лучше стряпает.
Иван-царевич голову повесил, пришёл домой. Лягушка, его
спрашивает:
- Что закручинился? Он отвечает:
- Надо к завтрему испечь царю хлеб.
- Не тужи, Иван-царевич, лучше ложись спать, утро вечера мудренеё.
А те невестки, сперва-то смеялись над лягушкой, а теперь послали
одну бабушку-задворенку, посмотреть, как лягушка будет печь хлеб.
Лягушка хитра, она это смекнула. Замесила квашню; печь сверху
разломала да прямо туда, в дыру, всю квашню и опрокинула. Бабушка-задворенка
прибежала к царским невесткам; все рассказала, и те так же стали делать.
А лягушка прыгнула на крыльцо, обернулась Василисой Премудрой,
ударила в ладоши:
- Мамки, няньки, собирайтесь, снаряжайтесь! Испеките мне к утру
мягкий белый хлеб, какой я у моего родного батюшки ела.
Иван-царевич утром проснулся, а уж на столе лежит хлеб, изукрашен
разными хитростями: по бокам узоры печатные, сверху города с заставами.
Иван-царевич обрадовался, завернул хлеб в ширинку, понес к отцу. А
царь в то время принимал хлебы от боль-ших сыновей. Их жены-то поспускали тесто
в печь, как им бабушка-задворенка сказала, и вышла у них одна горелая грязь.
Царь принял хлеб от старшего сына, посмотрел и отослал в людскую. Принял от
среднего сына и туда же отослал. А как подал Иван-царевич, царь сказал:
- Вот это хлеб, только, в праздник его есть. И приказал царь трем
своим сыновьям, чтобы завтра явились к нему на пир вместе с жёнами.
Опять воротился Иван-царевич домой невесел, ниже плеч голову
повесил. Лягушка, по полу скачет:
- Ква, ква, Иван-царевич, что закручинился? Или услыхал от батюшки
слово неприветливое?
- Лягушка, лягушка, как мне не горевать! Батюшка наказал, чтобы я
пришёл с тобой на пир, а как я, тебя людям покажу?
Лягушка отвечает:
- Не тужи, Иван-царевич, иди на пир один, а я вслед за тобой буду.
Как услышишь стук да гром, не пугайся. Спросят тебя, скажи: “Это моя лягушонка,
в коробчонке едет”.
Иван-царевич и пошёл один. Вот старшие братья приехали с жёнами,
разодетыми, разубранными, нарумяненными, насурьмленными. Стоят да над
Иваном-царевичем смеются:
- Что же ты без жены пришёл? Хоть бы в платочке её принес. Где ты
такую красавицу выискал? Чай, все болота исходил.
Царь с сыновьями, с невестками, с гостями сели за столы дубовые,
за скатерти браные - пировать. Вдруг поднялся стук да гром, весь дворец
затрёсся. Гости напугались, повскакали с мест, а Иван-царевич говорит:
- Не бойтесь, честные гости: это моя лягушонка, в коробчонке
приехала.
Подлетела к царскому крыльцу золоченая карета о шести белых
лошадях, и выходит оттуда Василиса Премудрая: на лазоревом платье - частые
звезды, на голове - месяц ясный, такая красавица - ни вздумать, ни взгадать,
только, в сказке сказать. Берёт она Ивана-царевича за руку и ведёт за столы
дубовые, за скатерти браные.
Стали гости есть, пить, веселиться. Василиса Премудрая испила из
стакана да последки себе за левый рукав вылила. Закусила лебедем да косточки, за
правый рукав бросила.
Жёны больших-то царевичей увидали её хитрости и давай то же
делать.
Попили, поели, настал черед плясать. Василиса Премудрая подхватила
Ивана-царевича и пошла. Уж она плясала, плясала, вертелась, вертелась - всем на
диво. Махнула левым рукавом - вдруг сделалось озеро, махнула правым рукавом -
поплыли по озеру белые лебеди. Царь и гости диву дались.
А старшие невестки пошли плясать: махнули рукавом - только гостей
забрызгали, махнули другим - только кости разлетелись, одна кость царю в глаз
попала. Царь рассердился и прогнал обеих невесток.
В ту пору Иван-царевич отлучился потихоньку, побежал домой, нашёл
там лягушечью кожу и бросил её в печь, сжёг на огне.
Василиса Премудрая возвращается домой, хватилась - нет лягушечьей
кожи. Села она на лавку, запечалилась, приуныла и говорит Ивану-царевичу:
- Ах, Иван-царевич, что же ты наделал! Если бы ты ещё только три
дня подождал, я бы вечно твоей была. А теперь прощай. Ищи меня за тридевять
земель, в тридесятом царстве, у Кощея Бессмертного...
Обернулась Василиса Премудрая серой кукушкой и улетела в окно.
Иван-царевич поплакал, поплакал, поклонился на четыре стороны и пошёл куда
глаза глядят - искать жену, Василису Премудрую. Шёл он близко ли, далёко ли,
долго ли, коротко ли, сапоги проносил, кафтан истёр, шапчонку дождик иссёк.
Попадается ему навстречу старый старичок.
- Здравствуй, добрый молодец! Что ищешь, куда путь держишь?
Иван-царевич рассказал ему про своё несчастье. Старый старичок
говорит ему:
-- Эх, Иван-царевич; зачем ты лягушечью кожу спалил? Не ты её
надел, не тебе её было снимать. Василиса Премудрая хитрей, мудреней своего отца
уродилась. Он за то осерчал на неё и велел ей три года быть лягушкой. Ну,
делать нечего, вот тебе клубок: куда он покатится, туда и ты ступай за ним смело.
Иван-царевич поблагодарил старого старичка и пошёл за клубочком.
Клубок катится, он за ним идет. В чистом поле попадается ему медведь.
Иван-царевич нацелился, хочет убить зверя. А медведь говорит ему человеческим
голосом:
- Не бей меня, Иван царевич, когда-нибудь тебе пригожусь.
Иван-царевич пожалел медведя, не стал его стрелять, пошёл дальше.
Глядь, летит над ним селезень. Он нацелился, а селезень говорит ему
человеческим голосом:
-- Не бей меня, Иван-царевич! Я тебе пригожусь, Он пожалел селезня
и пошёл дальше. Бежит косой заяц. Иван-царевич опять спохватился, хочет в него
стрелять, а заяц говорит человеческим голосом:
- Не убивай меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь. Пожалел он
зайца, пошёл дальше. Подходит к синему морю и видит - на берегу, на песке, лежит
щука, едва дышит и говорит ему:
- Ах, Иван-царевич, пожалей меня, брось в синеё море!
Он бросил щуку в море, пошёл дальше берегом. Долго ли, коротко ли,
прикатился клубочек к лесу. Там стоит избушка на курьих ножках, кругом себя
поворачивается.
- Избушка, избушка, стань по-старому, как мать поставила: к лесу
задом, ко мне передом.
Избушка повернулась к нему передом, к лесу задом. Иван-царевич
взошёл в неё и видит - на печи, на девятом кирпичи, лежит Баба-яга, костяная
нога, зубы - на полке, а нос в потолок врос.
- Зачем, добрый молодец, ко мне пожаловал? - говорит ему Баба-яга.
- Дело пытаешь или от дела лытаешь?
Иван-царевич ей отвечает:
- Ах ты, старая хрычовка, ты бы меня прежде напоила, накормила, в
бане выпарила, тогда бы и спрашивала.
Баба-яга его в бане выпарила, напоила, накормила, в постель
уложила, и Иван-царевич рассказал ей, что ищет свою жену, Василису Премудрую.
- Знаю, знаю, - говорит ему Баба-яга, - твоя жена теперь у Кощея
Бессмертного. Трудно её будет достать, нелегко с Кощеем сладить: его смерть на
конце иглы, та игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, тот заяц сидит в
каменном сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и тот дуб Кощей Бессмертный,
как свой глаз, бережёт.
Иван-царевич у Бабы-яги переночевал, и наутро она ему указала, где
растет высокий дуб. Долго ли, коротко ли, дошёл туда Иван-царевич, видит -
стоит, шумит высокий дуб, на нем казённый сундук, а достать его трудно.
Вдруг, откуда ни взялся, прибежал медведь и выворотил дуб с
корнем. Сундук упал и разбился. Из сундука выскочил заяц - и наутек во всю
прыть. А за ним другой заяц гонится, нагнал и в клочки .разорвал. А из зайца
вылетела утка, поднялась высоко, под самое небо. Глядь, на неё селезень
кинулся, как ударит её - утка яйцо выронила, упало яйцо в синее море.
Тут Иван-царевич залился горькими слезами - где же в море яйцо
найти! Вдруг подплывает к берегу щука и держит яйцо в зубах. Иван-царевич
разбил яйцо, достал иголку и давай у неё конец ломать. Он ломает, а Кощей
Бессмертный бьется, мечется. Сколько ни бился, ни метался Кощей, сломал
Иван-царевич у иглы конец, пришлось Кощею помереть.
Иван-царевич пошёл в Кощеевы палаты белокаменные. Выбежала к нему
Василиса Премудрая, поцеловала его в сахарные уста. Иван-царевич с Василисой
Премудрой воротились домой и жили долго и счастливо до глубокой старости.

Ю. Владимиров стихотворение «Чудаки»

Я
послал на базар чудаков,
Дал
чудакам пятаков:
Один
пятак —

на кушак,
Другой
пятак —

на колпак,
А третий
пятак —

так.
По
пути на базар чудаки
Перепутали
все пятаки:
Который
пятак

на кушак,
Который
пятак

на колпак,
А
который пятак  так.
Только
ночью пришли чудаки,
Принесли
мне назад пятаки.
—
Извините,

но с нами беда:
Мы
забыли —

который куда:
Который
пятак

на кушак,
Который
пятак

на колпак,
А
который пятак

так.

А. Н Толстой «Ёж»
Теленок
увидел ежа и говорит:
– Я тебя
съем!
Еж не знал,
что теленок ежей не ест, испугался, клубком свернулся и фыркнул:
– Попробуй.
Задрав
хвост, запрыгал глупый теленок, боднуть норовит, потом растопырил передние ноги
и лизнул ежа.
– Ой, ой,
ой, ой, ой! – заревел теленок и побежал к корове-матери, жалуется.
– Еж меня за
язык укусил.
Корова
подняла голову, поглядела задумчиво и опять принялась траву рвать.
А еж
покатился в темную нору под рябиновый корень и сказал ежихе:
– Я
огромного зверя победил, должно быть, льва!
И пошла
слава про храбрость ежову за синее озеро, за темный лес.
– У нас еж –
богатырь, – шепотом со страху говорили звери.

А.Н. Толстого
Сказка «Лев и собачка».
В Лондоне
показывали диких зверей и за смотренье брали деньгами или собаками и кошками на
корм диким зверям.
Одному
человеку захотелось поглядеть зверей: он ухватил на улице собачонку и принёс её
в зверинец. Его пустили смотреть, а собачонку взяли и бросили в клетку ко льву
на съеденье.
Собачка
поджала хвост и прижалась в угол клетки. Лев подошёл к ней и понюхал её.
Собачка легла
на спину, подняла лапки и стала махать хвостиком.
Лев тронул её
лапой и перевернул.
Собачка
вскочила и стала перед львом на задние лапки.
Лев смотрел на
собачку, поворачивал голову со стороны на сторону и не трогал её.
Когда хозяин
бросил льву мяса, лев оторвал кусок и оставил собачке.
Вечером, когда
лев лёг спать, собачка легла подле него и положила свою голову ему на лапу.
С тех пор
собачка жила в одной клетке со львом, лев не трогал её, ел корм, спал с ней
вместе, а иногда играл с ней.

Один раз барин
пришёл в зверинец и узнал свою собачку; он сказал, что собачка его собственная,
и попросил хозяина зверинца отдать ему. Хозяин хотел отдать, но, как только
стали звать собачку, чтобы взять её из клетки, лев ощетинился и зарычал.
Так прожили
лев и собачка целый год в одной клетке.
Через год
собачка заболела и издохла. Лев перестал есть, а всё нюхал, лизал собачку и
трогал её лапой.
Когда он
понял, что она умерла, он вдруг вспрыгнул, ощетинился, стал хлестать себя
хвостом по бокам, бросился на стену клетки и стал грызть засовы и пол.
Целый день он
бился, метался в клетке и ревел, потом лёг подле мёртвой собачки и затих.
Хозяин хотел унести мёртвую собачку, но лев никого не подпускал к ней.
Хозяин думал,
что лев забудет своё горе, если ему дать другую собачку, и пустил к нему в
клетку живую собачку; но лев тотчас разорвал её на куски. Потом он обнял своими
лапами мёртвую собачку и так лежал пять дней.
На шестой день
лев умер.

ПЕРЕД СНОМ  Агния
Барто

Зажигают фонари
За окном.
Сядь со мной,
Поговори
Перед сном.
Целый вечер
Ты со мной
Не была.
У тебя все дела
Да дела.
У тебя я
Не стою
Над душой,
Я все жду,
Все молчу,
Как большой…
Сядь со мной,
Поговорим
Перед сном,
Поглядим
На фонари
За окном.

Е. Благинина «Посидим в тишине».
Мама спит, она устала…
Ну и я играть не стала!
Я волчка не завожу,
А уселась и сижу.
Не шумят мои игрушки,
Тихо в комнате пустой.
А по маминой подушке
Луч крадется золотой.
И сказала я лучу:
– Я тоже двигаться хочу!
Я бы многого хотела:
Вслух читать и мяч катать,
Я бы песенку пропела,
Я б могла похохотать,
Да мало ль я чего хочу!
Но мама спит, и я молчу.
Луч метнулся по стене,
А потом скользнул ко мне.
– Ничего, – шепнул он будто, –
Посидим и в тишине!.

Г. Снегирев Рассказы «Про
пингвинов»
Пингвиний пляж
Около
Антарктиды со стороны Африки есть маленький островок. Он скалистый, покрыт
льдами.
И вокруг в
холодном океане плавают льдины. Всюду крутые скалы, только в одном месте берег
низкий — это пингвиний пляж. С корабля мы выгрузили свои вещи на этот пляж.
Пингвины
вылезли из воды, столпились у ящиков. Бегают по мешкам, клюют их и громко
кричат, переговариваются: никогда они не видели таких удивительных вещей!
Один пингвин
клюнул мешок, голову склонил набок, постоял, подумал и громко что-то сказал
другому пингвину. Другой пингвин тоже клюнул мешок; вместе постояли, подумали,
поглядели друг на друга и громко закричали: «Карр… Каррр…»
Тут ещё
пингвины с гор прибежали на нас смотреть. Много их собралось, задние на
передних напирают и кричат, как на базаре. Ещё бы: ведь они первый раз увидели
людей и каждому хочется вперёд пролезть, посмотреть на нас, клюнуть мешок.
Вдруг слышу:
сзади кто-то танцует.
У нас был
большой лист фанеры. Он лежал на камнях, и пингвины на нём устроили танцы.
Пробежит пингвин по фанере, назад вернётся, ещё раз пробежит, да ещё лапкой
притопнет! Очередь выстроилась — всем хочется потанцевать.
Один пингвин
поскользнулся на гладкой фанере и на брюхе проехал, другие тоже стали падать и
кататься.
Весь день они
танцевали на фанере. Я её не убирал. «Пускай, — думаю, — повеселятся,
они, наверное, радуются, что мы приехали».
Вечером
пингвины построились в одну шеренгу и ушли. Один пингвин на меня загляделся и
отстал. Потом он догнал остальных пингвинов, но никак не мог идти в ногу,
потому что всё на меня оглядывался.
Любопытные
Сижу я на
камне и ем хлеб. А пингвины ко мне подходят и в рот заглядывают — никак не
могут понять, что это я делаю. Очень они любопытные.
Вечером я
повесил умывальник на доску. Пока я его к доске прибивал, один пингвин стоял и
внимательно смотрел, даже кивал головой.
Утром вышел я
умываться, а к умывальнику не подойти: целая толпа пингвинов собралась. Вода из
умывальника капает, а пингвины вокруг молча стоят, головы набок и слушают, как
капли разбиваются о камни. Для них это, может быть, музыка.
Раз я в
палатке разжёг примус. Примус шумит. Я ничего не замечаю.
Хотел выйти из
палатки и не смог: у входа столпились пингвины, слушают примус. Я чай согрел и
выключил примус.
Пингвины
закричали, загалдели. Хотят ещё послушать. Я им примус просто так зажигал —
пусть слушают.
Забияки
Пингвины не
только любопытные, были среди пингвинов и драчуны.
Один пингвин
бежал мимо нашей палатки и налетел на пустой бидон. Бидон зазвенел.
Пингвин
обратно вернулся и опять налетел. Бидон звенит, пингвин с криком на него
налетает и бьёт крыльями.
Я пингвина
оттаскиваю от бидона, а он мне руки клюёт, злится.
Но самое
страшное было ходить за водой.
Идёшь по
дорожке, а сам боишься.
За камнями жил
пингвин-забияка. Он меня всегда поджидал и набрасывался. Вцепится клювом в
сапог и клюёт, бьёт крыльями.
Я, когда ходил
за водой, брал с собой половник. Как забияка налетит — я его половником. Он
очень половника боялся.
Хитрый поморник
Иду я раз по
острову, слышу: пингвины кричат за камнями, хлопают крыльями.
Это кружится
над ними поморник, хочет схватить пингвинёнка.
А поморник
самый главный их враг на суше.
Если
пингвинёнок заболеет или отстанет от других, поморник оттаскивает его в сторону
и клюёт насмерть.
Кружится
поморник над пингвинами. Они в кучу сгрудились: птенцы в середине, взрослые по
краям. Видит поморник, что не схватить ему пингвинёнка, тогда он схитрил: сел
на землю, к пингвинам подошёл и стоит не шевелится. Долго стоял.
Пингвины к
нему привыкли, успокоились.
Птенцы стали
играть. Один птенец отошёл в сторону. Поморник набросился на него и утащил.
К морю
Пингвины с
утра идут к морю. Перебираются через ущелья. По ровному месту идут гуськом. С
гор катятся на брюхе по снегу. Первый пингвин ляжет на живот — и вниз, за ним
второй, третий… и покатились…
Внизу
отряхнутся от снега, выстроятся в цепочку и снова в путь. Молча идут они, все в
ногу, серьёзные.
Придут
пингвины на крутой берег, посмотрят вниз и загалдят: высоко, страшно! Задние на
передних напирают, ругаются: надо прыгать!
Первый пингвин
растопырит крылышки — и вниз головой.
И прыгают с
кручи один за другим, по очереди. Вынырнут из воды, наберут воздуха — опять под
воду. Нырнут, поймают рачка, опять вверх — глотнуть воздуха. В воде они тоже цепочкой
плавают, кувыркаются, играют.
Морской леопард
Вдруг все
пингвины стали выскакивать из воды.
Кто был ближе
к берегу — на берег. А кто далеко — на льдины. Как будто их выталкивали из
моря.
Один пингвин
выпрыгнул из воды на льдину.
За ним второй.
Первый пингвин
не успел отойти, второй ему на голову сел.
Всё море
опустело. На льдинах молча стоят пингвины, и на берегу целые толпы стоят — друг
на друга смотрят.
И в этой
тишине из воды вынырнул ужасный зверь. Вытянул свою шею, посмотрел на
пингвинов, глаза налились кровью, ноздри раздуваются. Фыркнул зверь, нырнул под
воду и уплыл.
А пингвины ещё
долго молча стояли на берегу и на льдинах: никак не могли опомниться от страха.
Потом задние нетерпеливо закричали, напёрли на передних, и опять пингвины скатились
в море.
Зверь этот был
морской леопард — огромный, хищный тюлень с острыми зубами.
В море он
пингвина хватает, подбрасывает в воздух и разрывает.
Отважный пингвинёнок
Однажды я
спускался к морю и увидел маленького пингвинёнка. У него ещё только выросли три
пушинки на голове и коротенький хвостик.
Он смотрел,
как взрослые пингвины купаются. Остальные птенцы стояли у нагретых солнцем
камней.
Долго стоял на
скале пингвинёнок: страшно ему было бросаться в море.
Наконец он
решился и подошёл к краю скалы.
Маленький
голый пингвинёнок стоял на высоте трёхэтажного дома. Его сносил ветер.
От страха
пингвинёнок закрыл глаза и… бросился вниз. Вынырнул, закружился на одном месте,
быстро вскарабкался на камни и удивлённо посмотрел на море.
Это был
отважный пингвинёнок. Он первый искупался в холодном зелёном море.
Камушки
Я заметил, что
пингвины идут с пляжа молча. Оказывается, они держат в клювах камушки. Если
уронит пингвин камушек на землю, то обязательно остановится и поднимет его.
Бывает и так:
другому пингвину этот камушек покажется лучше. Он свой выбрасывает и хватает
чужой.
Начинается
драка за камушек, и достаётся он самому сильному.
Пингвинам
камушки нужны не играть, а гнёзда строить. Ведь остров их весь каменный, ни
одной травинки не растёт. Поэтому пингвины строят гнёзда из камушков.
Пингвиниха
сидит на гнезде и со всех сторон камушки под себя подгребает. А рядом стоит
пингвин, посматривает кругом — караулит.
Пингвин
зазевается, сосед его камень схватит и положит к себе в гнездо. Из-за этого
пингвины всегда кричат и дерутся — отнимают друг у друга камушки.
До свидания!
Завыл ветер.
Поднялась пурга. Ничего кругом не видно, всё занесло снегом. Я пошёл прощаться
с пингвинами.
Пингвинов я не
нашёл, только остались от них снежные бугорки.
Копнул я один
бугорок ногой. Смотрю: клюв торчит. Толкнул я тогда второй бугорок.
Вдруг бугорок
зашевелился, и выскочил из него пингвин, закричал на меня, заругался…
В пургу все
пингвины ложатся на камни. Их заносит снегом. Они лежат в снежных домиках,
клювом протыкают окошечки.
А птенцы так и
остаются стоять на камнях. Их залепляет снегом, и получаются снежные комочки. Я
подошёл к такому комочку, а он от меня убежал.
Я снял шапку и
сказал пингвинам: «До свидания!»
Но они лежали
занесённые снегом. И только пингвин-забияка бежал за нами до самого берега.
Никак я его не
мог прогнать, потому что половник был спрятан в мешке.

В. Драгунский Рассказ «Друг детства».
Когда мне было лет шесть или шесть с половиной, я совершенно не
знал, кем же я в конце концов буду на этом свете. Мне все люди вокруг очень
нравились и все работы тоже. У меня тогда в голове была ужасная путаница, я был
какой-то растерянный и никак не мог толком решить, за что же мне приниматься.
То я хотел быть астрономом, чтоб не спать по ночам и наблюдать в
телескоп далекие звезды, а то я мечтал стать капитаном дальнего плавания, чтобы
стоять, расставив ноги, на капитанском мостике, и посетить далекий Сингапур, и
купить там забавную обезьянку. А то мне до смерти хотелось превратиться в
машиниста метро или начальника станции и ходить в красной фуражке и кричать
толстым голосом:
– Го-о-тов!
Или у меня разгорался аппетит выучиться на такого художника,
который рисует на уличном асфальте белые полоски для мчащихся машин. А то мне
казалось, что неплохо бы стать отважным путешественником вроде Алена Бомбара и
переплыть все океаны на утлом челноке, питаясь одной только сырой рыбой.
Правда, этот Бомбар после своего путешествия похудел на двадцать пять
килограммов, а я всего-то весил двадцать шесть, так что выходило, что если я
тоже поплыву, как он, то мне худеть будет совершенно некуда, я буду весить в
конце путешествия только одно кило. А вдруг я где-нибудь не поймаю одну-другую
рыбину и похудею чуть побольше? Тогда я, наверно, просто растаю в воздухе как
дым, вот и все дела.
Когда я все это подсчитал, то решил отказаться от этой затеи, а на
другой день мне уже приспичило стать боксером, потому что я увидел в телевизоре
розыгрыш первенства Европы по боксу. Как они молотили друг друга – просто ужас
какой-то! А потом показали их тренировку, и тут они колотили уже тяжелую
кожаную «грушу» – такой продолговатый тяжелый мяч, по нему надо бить изо всех
сил, лупить что есть мочи, чтобы развивать в себе силу удара. И я так
нагляделся на все на это, что тоже решил стать самым сильным человеком во
дворе, чтобы всех побивать, в случае чего.
Я сказал папе:
– Папа, купи мне грушу!
– Сейчас январь, груш нет. Съешь пока морковку.
Я рассмеялся:
– Нет, папа, не такую! Не съедобную грушу! Ты, пожалуйста, купи
мне обыкновенную кожаную боксерскую грушу!
– А тебе зачем? – сказал папа.
– Тренироваться, – сказал я. – Потому что я буду боксером и буду
всех побивать. Купи, а?
– Сколько же стоит такая груша? – поинтересовался папа.
– Пустяки какие-нибудь, – сказал я. – Рублей десять или пятьдесят.
– Ты спятил, братец, – сказал папа. – Перебейся как-нибудь без
груши. Ничего с тобой не случится.
И он оделся и пошел на работу.
А я на него обиделся за то, что он мне так со смехом отказал. И
мама сразу же заметила, что я обиделся, и тотчас сказала:
– Стой-ка, я, кажется, что-то придумала. Ну-ка, ну-ка, погоди-ка
одну минуточку.
И она наклонилась и вытащила из-под дивана большую плетеную
корзинку; в ней были сложены старые игрушки, в которые я уже не играл. Потому
что я уже вырос и осенью мне должны были купить школьную форму и картуз с
блестящим козырьком.
Мама стала копаться в этой корзинке, и, пока она копалась, я видел
мой старый трамвайчик без колес и на веревочке, пластмассовую дудку, помятый
волчок, одну стрелу с резиновой нашлепкой, обрывок паруса от лодки, и несколько
погремушек, и много еще разного игрушечного утиля. И вдруг мама достала со дна
корзинки здоровущего плюшевого Мишку.
Она бросила его мне на диван и сказала:
– Вот. Это тот самый, что тебе тетя Мила подарила. Тебе тогда два
года исполнилось. Хороший Мишка, отличный. Погляди, какой тугой! Живот какой
толстый! Ишь как выкатил! Чем не груша? Еще лучше! И покупать не надо! Давай
тренируйся сколько душе угодно! Начинай!
И тут ее позвали к телефону, и она вышла в коридор.
А я очень обрадовался, что мама так здорово придумала. И я устроил
Мишку поудобнее на диване, чтобы мне сподручней было об него тренироваться и
развивать силу удара.
Он сидел передо мной такой шоколадный, но здорово облезлый, и у
него были разные глаза: один его собственный – желтый стеклянный, а другой
большой белый – из пуговицы от наволочки; я даже не помнил, когда он появился.
Но это было не важно, потому что Мишка довольно весело смотрел на меня своими
разными глазами, и он расставил ноги и выпятил мне навстречу живот, а обе руки
поднял кверху, как будто шутил, что вот он уже заранее сдается…
И я вот так посмотрел на него и вдруг вспомнил, как давным-давно я
с этим Мишкой ни на минуту не расставался, повсюду таскал его за собой, и
нянькал его, и сажал его за стол рядом с собой обедать, и кормил его с ложки
манной кашей, и у него такая забавная мордочка становилась, когда я его
чем-нибудь перемазывал, хоть той же кашей или вареньем, такая забавная милая
мордочка становилась у него тогда, прямо как живая, и я его спать с собой
укладывал, и укачивал его, как маленького братишку, и шептал ему разные сказки
прямо в его бархатные тверденькие ушки, и я его любил тогда, любил всей душой,
я за него тогда жизнь бы отдал. И вот он сидит сейчас на диване, мой бывший
самый лучший друг, настоящий друг детства. Вот он сидит, смеется разными
глазами, а я хочу тренировать об него силу удара…
– Ты что, – сказала мама, она уже вернулась из коридора. – Что с
тобой?
А я не знал, что со мной, я долго молчал и отвернулся от мамы,
чтобы она по голосу или по губам не догадалась, что со мной, и я задрал голову
к потолку, чтобы слезы вкатились обратно, и потом, когда я скрепился немного, я
сказал:
– Ты о чем, мама? Со мной ничего… Просто я раздумал. Просто я
никогда не буду боксером.

Сказка «Сивка-Бурка» (обработка М. Булатова)
Жил-был старик, и было у него три сына. Младшего все
Иванушкой-дурачком звали. Посеял раз старик пшеницу. Добрая уродилась пшеница,
да только повадился кто-то ту пшеницу мять да топтать. Вот старик и говорит
сыновьям:
— Милые мои дети! Стерегите пшеницу каждую ночь по очереди,
поймайте вора!
Настала первая ночь.  Отправился старший сын пшеницу стеречь, да
захотелось ему спать. Забрался он на сеновал и проспал до утра.
Приходит утром домой и говорит:
— Всю-то ночь я не спал, пшеницу стерег! Иззяб весь, а вора не
видал.
На вторую ночь пошел средний сын. И он всю ночь проспал на
сеновале.
На третью ночь приходит черед Иванушке-дурачку идти.
Положил он пирог за пазуху, взял веревку и пошел. Пришел в поле,
сел на камень. Сидит не спит, пирог жует, вора дожидается. В самую полночь
прискакал на пшеницу конь — одна шерстинка серебряная, другая золотая; бежит —
земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя пышет. И стал тот
конь пшеницу есть. Не столько ест, сколько копытами топчет. Подкрался Иванушка
к коню и разом накинул ему на шею веревку. Рванулся конь изо всех сил — не
тут-то было! Иванушка вскочил на него ловко и ухватился крепко за гриву. Уж
конь носил-носил его по чисту полю, скакал-скакал — не мог сбросить!
Стал конь просить Иванушку:
— Отпусти ты меня, Иванушка, на волю! Я тебе за это великую службу
сослужу.
— Хорошо, — отвечает Иванушка, — отпущу, да как я тебя потом
найду?
— А ты выйди в чистое поле, в широкое раздолье, свистни три раза
молодецким посвистом, гаркни богатырским покриком: «Сивка-бурка, вещий каурка,
стань передо мной, как лист перед травой!» — я тут и буду.
Отпустил Иванушка коня и взял с него обещание пшеницы никогда больше
не есть и не топтать.
Пришел Иванушка поутру домой.
— Ну, рассказывай, что ты там видел? — спрашивают братья.
— Поймал я, — говорит Иванушка, — коня — одна шерстинка
серебряная, другая золотая.
— А где же конь?
— Да он обещал больше не ходить в пшеницу, вот я его и отпустил.
Не поверили Иванушке братья, посмеялись над ним вволю. Да только
уж с этой ночи и вправду никто пшеницы не трогал… Скоро после того разослал
царь гонцов по всем деревням, по всем городам клич кликать:
— Собирайтесь, бояре да дворяне, купцы да простые крестьяне, к
царю на двор. Сидит царская дочь Елена Прекрасная в своем высоком тереме у
окошка. Кто на коне до царевны доскочит да с ее руки золотой перстень снимет,
за того она и замуж пойдет!
Вот в указанный день собираются братья ехать к царскому двору — не
затем, чтобы самим скакать, а хоть на других посмотреть. А Иванушка с ними
просится:
— Братцы, дайте мне хоть какую-нибудь лошаденку, и я поеду
посмотрю на Елену Прекрасную!
— Куда тебе, дурню! Людей, что ли, хочешь смешить? Сиди себе на
печи да золу пересыпай!
Уехали братья, а Иванушка-дурачок и говорит братниным женам:
— Дайте мне лукошко, я хоть в лес пойду — грибов наберу! Взял
лукошко и пошел, будто грибы собирать. Вышел Иванушка в чистое поле, в широкое
раздолье, лукошко под куст бросил, а сам свистнул молодецким посвистом, гаркнул
богатырским покриком:
— Сивка-бурка, вещий каурка, стань передо мной, как лист перед
травой!
Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей
пламя пышет. Прибежал и стал перед Иванушкой как вкопанный.
— Что угодно, Иванушка?
— Хочу посмотреть на царскую дочь Елену Прекрасную! — отвечает
Иванушка.
— Ну, влезай ко мне в правое ухо, в левое вылезай!
Влез Иванушка коню в правое ухо, а в левое вылез — и стал таким
молодцом, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать, ни пером описать!
Сел на Сивку-бурку и поскакал прямо к городу. Нагнал он по дороге своих
братьев, проскакал мимо них, пылью дорожной осыпал. Прискакал Иванушка на
площадь — прямо к царскому дворцу. Смотрит — народу видимо-невидимо, а в
высоком терему, у окна, сидит царевна Елена Прекрасная. На руке у нее перстень
сверкает — цены ему нет! А собою она красавица из красавиц. Глядят все на Елену
Прекрасную, а никто не решается до нее доскочить: никому нет охоты шею себе
ломать. Ударил тут Иванушка Сивку-бурку по крутым бокам… Фыркнул конь, заржал,
прыгнул — только на три бревна до царевны не допрыгнул.
Удивился народ, а Иванушка повернул Сивку и ускакал.
Кричат все:
— Кто таков? Кто таков?
А Иванушки уж и след простыл. Видели, откуда прискакал, не видели,
куда ускакал. Примчался Иванушка в чистое поле, соскочил с коня, влез ему в
левое ухо, а в правое вылез и стал по-прежнему Иванушкой-дурачком. Отпустил он
Сивку-бурку, набрал полное лукошко мухоморов и принес домой:
— Эва, какие грибки хорошие!
Рассердились братнины жены на Иванушку и давай его ругать:
— Какие ты, дурень, грибы принес? Только тебе одному их есть!
Усмехнулся Иванушка, забрался на печь и сидит. Воротились домой
братья и рассказывают женам, что они в городе видели:
— Ну, хозяйки, какой молодец к царю приезжал! Такого мы сроду не
видывали. До царевны только на три бревна не доскочил.
А Иванушка лежит на печи да посмеивается:
— Братцы родные, а не я ли это там был?
— Куда тебе, дурню, там быть! Сиди уж на печи да мух лови!
На другой день старшие братья снова в город поехали, а Иванушка
взял лукошко и пошел за грибами. Вышел в чистое поле, в широкое раздолье,
лукошко бросил, сам свистнул молодецким посвистом, гаркнул богатырским
покриком:
— Сивка-бурка, вещий каурка, стань передо мной, как лист перед
травой! Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя
пышет.
Прибежал и стал перед Иванушкой как вкопанный. Влез Иванушка
Сивке-бурке в правое ухо, а в левое вылез и стал молодец молодцом. Вскочил на
коня и поскакал ко двору.
Видит — на площади народу еще больше прежнего. Все на царевну
любуются, а скакать никто и не думает: боятся шею себе сломать!
Ударил тут Иванушка своего коня по крутым бокам. Заржал
Сивка-бурка, прыгнул — только на два бревна до царевнина окна не достал. Поворотил
Иванушка Сивку и ускакал. Видели, откуда прискакал, не видели, куда ускакал.
А Иванушка уже в чистом поле. Отпустил Сивку-бурку, а сам пошел
домой. Сел на печь, сидит, дожидается братьев.
Приезжают братья домой и рассказывают:
— Ну, хозяйки, тот же молодец опять приезжал! Не доскочил до
царевны только на два бревна.
Иванушка и говорит им:
— Братцы, а не я ли это там был?
— Сиди, дурень, помалкивай!..
На третий день братья снова собираются ехать, а Иванушка говорит:
— Дайте мне хоть плохонькую лошаденку: поеду и я с вами!
— Сиди, дурень, дома! Только тебя там и не хватает!
Сказали и уехали. Иванушка вышел в чистое поле, в широкое
раздолье, свистнул молодецким посвистом, гаркнул богатырским покриком:
— Сивка-бурка, вещий каурка, стань передо мной, как лист перед
травой!
Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей
пламя пышет. Прибежал и стал перед Иванушкой как вкопанный. Влез Иванушка коню
в правое ухо, а в левое вылез. Стал молодец молодцом и поскакал к царскому
двору. Прискакал Иванушка к высокому терему, стегнул Сивку-бурку плеткой…
Заржал конь пуще прежнего, ударил о землю копытами, прыгнул — и доскочил до
окна!
Поцеловал Иванушка Елену Прекрасную в алые губы, снял с ее пальца
заветный перстень и умчался. Только его и видели!
Тут все зашумели, закричали, руками замахали:
— Держи его! Лови его!
А Иванушки и след простыл.
Отпустил он Сивку-бурку, пришел домой. Одна рука тряпкой обмотана.
— Что это с тобою приключилось? — спрашивают братнины жены.
— Да вот, искал грибы, на сучок накололся…
И полез на печку. Вернулись братья, стали рассказывать, что и как
было:
— Ну, хозяйки, тот молодец в этот раз так скакнул, что до царевны
доскочил и перстень с ее пальца снял!
Иванушка сидит на печке да знай свое:
— Братцы, а не я ли это там был?
— Сиди, дурень, не болтай зря!
Тут Иванушке захотелось на царевнин драгоценный перстень
взглянуть. Как размотал он тряпку, так всю избу и осияло!
— Перестань, дурень, с огнем баловать! — кричат братья. — Еще избу
сожжешь. Пора тебя совсем из дому прогнать!
Ничего им Иванушка не ответил, а перстень снова тряпкой обвязал… Через
три дня царь снова клич кликнул: чтобы весь народ, сколько ни есть в царстве,
собирался к нему на пир и чтобы никто не смел дома оставаться. А кто царским
пиром побрезгает, тому голову с плеч долой! Нечего делать, отправились братья
на пир, повезли с собой и Иванушку-дурачка.
Приехали, уселись за столы дубовые, за скатерти узорчатые,
пьют-едят, разговаривают.
А Иванушка забрался за печку, в уголок, и сидит там.
Ходит Елена Прекрасная, потчует гостей. Каждому подносит вина и
меду, а сама смотрит, нет ли у кого на руке ее перстенька заветного. У кого
перстень на руке — тот и жених ее.
Только ни у кого перстня не видно…
Обошла она всех, подходит к последнему — к Иванушке. А он за
печкой сидит, одежонка на нем худая, лаптишки рваные, одна рука тряпкой
обвязана.
Братья глядят и думают: «Ишь ты, царевна и нашему Ивашке вина
подносит!»
А Елена Прекрасная подала Иванушке стакан вина и спрашивает:
— Почему это у тебя, молодец, рука обвязана?
— Ходил в лес по грибы да на сук накололся.
— А ну-ка, развяжи, покажи!
Развязал Иванушка руку, а на пальце у него царевнин перстень
заветный: так и сияет, так и сверкает! Обрадовалась Елена Прекрасная, взяла
Иванушку за руку, подвела к отцу и говорит:
— Вот, батюшка, мой жених и нашелся!
Умыли Иванушку, причесали, одели, и стал он не Иванушкой-дурачком,
а молодец молодцом, прямо и не узнаешь!
Тут ждать да рассуждать не стали — веселым пирком да за свадебку! Я
на том пиру был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.

Ф. Тютчев стихотворение  «Весенние воды»
Еще в полях белеет снег,
А воды уж весной шумят —
Бегут и будят сонный брег,
Бегут и блещут и гласят...

Они гласят во все концы:
«Весна идет, весна идет!
Мы молодой весны гонцы,
Она нас выслала вперед!»

Весна идет, весна идет!
И тихих, теплых, майских дней
Румяный, светлый хоровод
Толпится весело за ней.

А. Барто Стихотворение «Апрель»

Верба, верба, верба,
Верба зацвела.
Это значит, — верно,
Что весна пришла

Это значит — верно,
Что зиме конец.
Самый, самый первый
Засвистел скворец.
Засвистел в скворечне:
Ну, теперь я здешний.
Но весне не верьте,
Слышен ветра свист.

Ветер, ветер, ветер
По дорогам вертит
Прошлогодний лист.
Все апрелю шутки!

Сельский детский сад
Утром скинул шубки,
В полдень — снегопад.
Но не так уж скверно

Обстоят дела,
Если верба, верба —
Верба зацвела.

А. Плещеев стихотворение «Весна»
Уж тает снег, бегут ручьи,
В окно повеяло весною…
Засвищут скоро соловьи,
И лес оденется листвою!
Чиста небесная лазурь,
Теплей и ярче солнце стало,
Пора метелей злых и бурь
Опять надолго миновала.
И сердце сильно так в груди
Стучит, как будто ждет чего-то,
Как будто счастье впереди
И унесла зима заботы!
Все лица весело глядят.
«Весна!»- читаешь в каждом взоре;
И тот, как празднику, ей рад,
Чья жизнь — лишь тяжкий труд и горе.
Но резвых деток звонкий смех
И беззаботных птичек пенье
Мне говорят — кто больше всех
Природы любит обновленье!

В. Орлов стихотворение « Ты скажи мне, реченька лесная…» - Ты скажи мне,Реченька лесная,Отчего тыЗвонкая такая? - Утром надо мнойПоет синичка -Оттого и звонкаяВодичка! - Ты скажи мне,Речнька лесная,Отчего ты Чистая такая? - Чистым голоскомПоет синичка -Оттого и чистая Водичка! - Ты скажи мне,Речнька лесная,Отчего ты Синяя такая?  - В родничке Купается синичка -Оттого и синяя Водичка!

К.
Паустовский  рассказ «Кот-варюга»
Мы пришли в
отчаяние. Мы не знали, как поймать этого рыжего кота. Он обворовывал нас каждую
ночь. Он так ловко прятался, что никто из нас его толком не видел. Только через
неделю удалось, наконец, установить, что у кота разорвано ухо и отрублен кусок
грязного хвоста. Это был кот, потерявший всякую совесть, кот- бродяга и бандит.
Звали его за глаза Ворюгой.
Он воровал
все: рыбу, мясо, сметану и хлеб. Однажды он даже разрыл в чулане жестяную банку
с червями. Их он не съел, но на разрытую банку сбежались куры и склевали весь
наш запас червей. Объевшиеся куры лежали на солнце и стонали. Мы ходили около
них и ругались, но рыбная ловля все равно была сорвана.

Почти месяц мы
потратили на то, чтобы выследить рыжего кота. Деревенские мальчишки помогали
нам в этом. Однажды они примчались и, запыхавшись, рассказали, что на рассвете
кот пронесся, приседая, через огороды и протащил в зубах кукан с окунями. Мы
бросились в погреб и обнаружили пропажу кукана; на нем было десять жирных
окуней, пойманных на Прорве. Это было уже не воровство, а грабеж средь бела
дня. Мы поклялись поймать кота и вздуть его за бандитские проделки.
Кот попался
этим же вечером. Он украл со стола кусок ливерной колбасы и полез с ним на
березу. Мы начали трясти березу. Кот уронил колбасу, она упала на голову
Рувиму. Кот смотрел на нас сверху дикими глазами и грозно выл. Но спасения не
было, и кот решился на отчаянный поступок. С ужасающим воем он сорвался с
березы, упал на землю, подскочил, как футбольный мяч, и умчался под дом.
Дом был
маленький. Он стоял в глухом, заброшенном саду. Каждую ночь нас будил стук
диких яблок, падавших с веток на его тесовую крышу. Дом был завален удочками,
дробью, яблоками и сухими листьями. Мы в нем только ночевали. Все дни, от
рассвета до темноты, мы проводили на берегах бесчисленных протоков и озер. Там
мы ловили рыбу и разводили костры в прибрежных зарослях. Чтобы пройти к берегу
озер, приходилось вытаптывать узкие тропинки в душистых высоких травах. Их
венчики качались над головами и осыпали плечи желтой цветочной пылью.
Возвращались мы вечером, исцарапанные шиповником, усталые, сожженные солнцем,
со связками серебристой рыбы, и каждый раз нас встречали рассказами о новых
босяцких выходках рыжего кота. Но, наконец, кот попался. Он залез под дом в
единственный узкий лаз. Выхода оттуда не было.
Мы заложили
лаз старой рыболовной сетью и начали ждать. Но кот не выходил. Он противно выл,
как подземный дух, выл непрерывно и без всякого утомления. Прошел час, два,
три… Пора было ложиться спать, но кот выл и ругался под домом, и это
действовало нам на нервы.

Тогда был
вызван Ленька, сын деревенского сапожника. Ленька славился бесстрашием и
ловкостью. Ему поручили вытащить из-под дома кота. Ленька взял шелковую леску,
привязал к ней за хвост пойманную днем плотицу и закинул ее через лаз в
подполье. Вой прекратился. Мы услышали хруст и хищное щелканье – кот вцепился
зубами в рыбью голову. Он вцепился мертвой хваткой. Ленька потащил за леску,
Кот отчаянно упирался, но Ленька был сильнее, и, кроме того, кот не хотел
выпускать вкусную рыбу. Через минуту голова кота с зажатой в зубах плотицей
показалась в отверстии лаза. Ленька схватил кота за шиворот и поднял над
землей. Мы впервые его рассмотрели как следует.
Кот зажмурил
глаза и прижал уши. Хвост он на всякий случай подобрал под себя. Это оказался
тощий, несмотря на постоянное воровство, огненно-рыжий кот-беспризорник с
белыми подпалинами на животе.
Рассмотрев
кота, Рувим задумчиво спросил:
— Что же нам с
ним делать?
— Выдрать! –
сказал я.
— Не поможет,
– сказал Ленька. – У него с детства характер такой. Попробуйте его накормить
как следует.
Кот ждал,
зажмурив глаза. Мы последовали этому совету, втащили кота в чулан и дали ему
замечательный ужин: жареную свинину, заливное из окуней, творожники и сметану.
Кот ел больше часа. Он вышел из чулана пошатываясь, сел на пороге и мылся,
поглядывая на нас и на низкие звезды зелеными нахальными глазами. После
умывания он долго фыркал и терся головой о пол. Это, очевидно, должно было
обозначать веселье. Мы боялись, что он протрет себе шерсть на затылке. Потом
кот перевернулся на спину, поймал свой хвост, пожевал его, выплюнул, растянулся
у печки и мирно захрапел.
С этого дня он
у нас прижился и перестал воровать. На следующее утро он даже совершил
благородный и неожиданный поступок. Куры влезли на стол в саду и, толкая друг
друга и переругиваясь, начали склевывать из тарелок гречневую кашу. Кот, дрожа
от негодования, прокрался к курам и с коротким победным криком прыгнул на стол.
Куры взлетели с отчаянным воплем. Они перевернули кувшин с молоком и бросились,
теряя перья, удирать из сада.
Впереди
мчался, икая, голенастый петух-дурак, прозванный “Горлачом”. Кот несся за ним
на трех лапах, а четвертой, передней лапой бил петуха по спине. От петуха
летели пыль и пух. Внутри его от каждого удара что-то бухало и гудело, будто
кот бил по резиновому мячу. После этого петух несколько минут лежал в припадке,
закатив глаза, и тихо стонал. Его облили холодной водой, и он отошел. С тех пор
куры опасались воровать. Увидев кота, они с писком и толкотней прятались под
домом.

Кот ходил по
дому и саду, как хозяин и сторож. Он терся головой о наши ноги. Он требовал
благодарности, оставляя на наших брюках клочья рыжей шерсти. Мы переименовали
его из Ворюги в Милиционера. Хотя Рувим и утверждал, что это не совсем удобно,
но мы были уверены, что милиционеры не будут на нас за это в обиде.

В Катае
Сказка «Цветик-семицветик».
Жила девочка
Женя. Однажды послала её мама в магазин за баранками. Купила Женя семь баранок:
две баранки с тмином для папы, две баранки с маком для мамы, две баранки с
сахаром для себя и одну маленькую розовую баранку для братика Павлика.
Взяла Женя
связку баранок и отправилась домой. Идет, по сторонам зевает, вывески читает,
ворон считает. А сзади тем временем сзади пристала незнакомая собака, да все
баранки одну за другой и съела. Сначала съела папины с тмином, потом мамины с
маком, потом Женины с сахаром. Почувствовала Женя, что баранки стали что-то
чересчур легкие. Обернулась, да уж поздно. Мочалка болтается пустая, а собака
последнюю, розовую Павликову бараночку доедает, и счастливо облизывается.
- Ах, вредная
собака! - закричала Женя и бросилась ее догонять.
Бежала,
бежала, собаку не догнала, только сама заблудилась. Видит – место совсем
незнакомое, больших домов нет, а стоят маленькие домики. Испугалась Женя и
заплакала.
Вдруг откуда
ни возьмись - старушка.
- Девочка,
девочка, почему ты плачешь?
Женя старушке
все и рассказала.
Пожалела
старушка Женю, привела ее в свой садик и говорит:
- Ничего, не
плачь, я тебе помогу. Правда, баранок у меня нет и денег тоже нет, но зато
растет у меня в садике один цветок, называется - цветик-семицветик, он все
может. Ты, я знаю, девочка хорошая, хоть и любишь зевать по сторонам. Я тебе
подарю цветик-семицветик, он все устроит.
С этими
словами старушка сорвала с грядки и подала девочке Жене очень красивый цветок
вроде ромашки. У него было семь прозрачных лепестков, каждый другого цвета:
желтый, красный, зеленый, синий, оранжевый, фиолетовый и голубой.
- Этот цветик,
- сказала старушка, - не простой. Он может исполнить все, что ты захочешь. Для
этого надо только оторвать один из лепестков, бросить его и сказать:
Лети, лети, лепесток,
Через запад на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснешься ты земли -
Быть по-моему вели.
Вели, чтобы
сделалось то-то или то-то. И это тотчас сделается.
Женя вежливо
поблагодарила старушку, вышла за калитку и тут только вспомнила, что не знает
дороги домой. Она захотела вернуться в садик и попросить старушку, чтобы та
проводила ее до ближнего милиционера, но ни садика, ни старушки как не бывало.
Что делать?
Женя уже собиралась по своему обыкновению заплакать, даже нос наморщила, как
гармошку, да вдруг вспомнила про заветный цветок.
- А ну-ка,
посмотрим, что это за цветик-семицветик!
Женя поскорее
оторвала желтый лепесток, кинула его и сказала:
Лети, лети, лепесток,
Через запад на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснешься ты земли -
Быть по-моему вели.
Вели, чтобы я
была дома с баранками! Не успела она это сказать, как в тот же миг очутилась
дома, а в руках - связка баранок!
Женя отдала
маме баранки, а сама про себя думает: "Это и вправду замечательный цветок,
его непременно надо поставить в самую красивую вазочку!"
Женя была
совсем небольшая девочка, поэтому она влезла на стул и потянулась за любимой
маминой вазочкой, которая стояла на самой верхней полке. В это время, как на
грех, за окном пролетали вороны. Жене, понятно, тотчас захотелось узнать
совершенно точно, сколько ворон - семь или восемь. Она открыла рот и стала
считать, загибая пальцы, а вазочка полетела вниз и - бац! - раскололась на
мелкие кусочки.
- Ты опять
что-то разбила! - закричала мама из кухни. – Не мою ли самую любимую вазочку?
Тяпа-растяпа!
- Нет, нет,
мамочка, я ничего не разбила. Это тебе послышалось! - закричала Женя, а сама
поскорее оторвала красный лепесток, бросила его и прошептала:
Лети, лети, лепесток,
Через запад на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснешься ты земли -
Быть по-моему вели.
Вели, чтобы
мамина любимая вазочка сделалась целая! Не успела она это сказать, как черепки
сами собой поползли друг к другу и стали срастаться. Мама прибежала из кухни -
глядь, а ее любимая вазочка как ни в чем не бывало стоит на своем месте. Мама
на всякий случай погрозила Жене пальцем и послала ее гулять во двор.
Пришла Женя во
двор, а там мальчики играют в папанинцев: сидят на старых досках, и в песок
воткнута палка.
- Мальчики,
мальчики, примите меня поиграть!
- Чего
захотела! Не видишь - это Северный полюс? Мы девчонок на Северный полюс не
берем.
- Какой же это
Северный полюс, когда это одни доски?
- Не доски, а
льдины. Уходи, не мешай! У нас как раз сильное сжатие.
- Значит, не
принимаете?
- Не
принимаем. Уходи!
- И не нужно.
Я и без вас на Северном полюсе сейчас буду. Только не на таком, как ваш, а на
всамделишном. А вам - кошкин хвост!
Женя отошла в
сторонку, под ворота, достала заветный цветик-семицветик, оторвала синий лепесток,
кинула и сказала:
Лети, лети, лепесток,
Через запад на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснешься ты земли -
Быть по-моему вели.
Вели, чтобы я
сейчас же была на Северном полюсе! Не успела она это сказать, как вдруг откуда
ни возьмись налетел вихрь, солнце пропало, сделалась страшная ночь, земля
закружилась под ногами, как волчок. Женя, как была в летнем платьице с голыми
ногами, одна-одинешенька оказалась на Северном полюсе, а мороз там сто
градусов!
- Ай, мамочка,
замерзаю! - закричала Женя и стала плакать, но слезы тут же превратились в
сосульки и повисли на носу, как на водосточной трубе. А тем временем из-за
льдины вышли семь белых медведей и прямехонько к девочке, один другого
страшней: первый - нервный, второй - злой, третий – в берете, четвертый -
потертый, пятый - помятый, шестой - рябой, седьмой – самый большой.
Не помня себя
от страха, Женя схватила обледеневшими пальчиками цветик-семицветик, вырвала
зеленый лепесток, кинула и закричала что есть мочи:
Лети, лети, лепесток,
Через запад на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснешься ты земли -
Быть по-моему вели.
Вели, чтоб я
сейчас же очутилась опять на нашем дворе! И в тот же миг она очутилась опять во
дворе. А мальчики на нее смотрят и смеются:
- Ну и где же
твой Северный полюс?
- Я там была.
- Мы не
видели. Докажи!
- Смотрите - у
меня еще висит сосулька.
- Это не
сосулька, а кошкин хвост! Что, взяла?
Женя обиделась
и решила больше с мальчишками не водиться, а пошла на другой двор водиться с
девочками. Пришла, видит - у девочек разные игрушки. У кого коляска, у кого
мячик, у кого прыгалка, у кого трехколесный велосипед, а у одной - большая
говорящая кукла в кукольной соломенной шляпке и в кукольных калошках. Взяла
Женю досада. Даже глаза от зависти стали желтые, как у козы.
"Ну, -
думает, - я вам сейчас покажу, у кого игрушки!"
Вынула
цветик-семицветик, оторвала оранжевый лепесток, кинула и сказала:
Лети, лети, лепесток,
Через запад на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснешься ты земли -
Быть по-моему вели.
Вели, чтобы
все игрушки, какие есть на свете, были мои! И в тот же миг откуда ни возьмись
со всех сторон повалили к Жене игрушки. Первыми, конечно, прибежали куклы,
громко хлопая глазами и пища без передышки: "папа-мама",
"папа-мама". Женя сначала очень обрадовалась, но кукол оказалось так
много, что они сразу заполнили весь двор, переулок, две улицы и половину
площади. Невозможно было сделать шагу, чтобы не наступить на куклу.
Вокруг,
представляете себе, какой шум могут поднять пять миллионов говорящих кукол? А
их было никак не меньше. И то это были только московские куклы. А куклы из
Ленинграда, Харькова, Киева, Львова и других советских городов еще не успели
добежать и галдели, как попугаи, по всем дорогам Советского Союза. Женя даже
слегка испугалась. Но это было только начало.
За куклами
сами собой покатились мячики, шарики, самокаты, трехколесные велосипеды,
тракторы, автомобили, танки, танкетки, пушки. Прыгалки ползли по земле, как
ужи, путаясь под ногами и заставляя нервных кукол пищать еще громче. По воздуху
летели миллионы игрушечных самолетов, дирижаблей, планеров. С неба, как
тюльпаны, сыпались ватные парашютисты, повисая на телефонных проводах и
деревьях.
Движение в
городе остановилось. Постовые милиционеры влезли на фонари и не знали, что им
делать.
- Довольно,
довольно! - в ужасе закричала Женя, хватаясь за голову.
-Будет! Что
вы, что вы! Мне совсем не надо столько игрушек. Я пошутила. Я боюсь...
Но не тут-то
было! Игрушки все валили и валили... Уже весь город был завален до самых крыш
игрушками. Женя по лестнице - игрушки за ней. Женя на балкон - игрушки за ней.
Женя на чердак - игрушки за ней. Женя выскочила на крышу, поскорее оторвала
фиолетовый лепесток, кинула и быстро сказала:
Лети, лети, лепесток,
Через запад на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснешься ты земли -
Быть по-моему вели.
Вели, чтоб
игрушки поскорей убирались обратно в магазины. И тотчас все игрушки исчезли.
Посмотрела Женя на свой цветик-семицветик и видит, что остался всего один
лепесток.
- Вот так
штука! Шесть лепестков, оказывается, потратила - и никакого удовольствия. Ну,
ничего. Вперед буду умнее. Пошла она на улицу, идет и думает:
"Чего бы
мне еще все-таки велеть? Велю- ка я себе, пожалуй, два кило "мишек".
Нет, лучше два кило "прозрачных". Или нет... Лучше сделаю так: велю
полкило "мишек", полкило "прозрачных", сто граммов халвы,
сто граммов орехов и еще, куда ни шло, одну розовую баранку для Павлика. А что
толку? Ну, допустим, все это я велю и съем. И ничего не останется. Нет, велю я
себе лучше трехколесный велосипед. Хотя зачем? Ну, покатаюсь, а потом что? Еще,
чего доброго, мальчишки отнимут. Пожалуй, и поколотят! Нет. Лучше я себе велю
билет в кино или в цирк. Там все-таки весело. А может быть, велеть лучше новые
сандалеты? Тоже не хуже цирка. Хотя, по правде сказать, какой толк в новых
сандалетах? Можно велеть чего-нибудь еще гораздо лучше. Главное, не надо
торопиться".
Рассуждая
таким образом, Женя вдруг увидела превосходного мальчика, который сидел на
лавочке у ворот. У него были большие синие глаза, веселые, но смирные. Мальчик
был очень симпатичный - сразу видно, что не драчун, и Жене захотелось с ним
познакомиться. Девочка без всякого страха подошла к нему так близко, что в
каждом его зрачке очень ясно увидела свое лицо с двумя косичками, разложенными
по плечам.
- Мальчик,
мальчик, как тебя зовут?
- Витя. А тебя
как?
- Женя. Давай
играть в салки?
- Не могу. Я
хромой.
И Женя увидела
его ногу в уродливом башмаке на очень толстой подошве.
- Как жалко! -
сказала Женя. - Ты мне очень понравился, и я бы с большим удовольствием
побегала с тобой.
- Ты мне тоже
очень нравишься, и я бы тоже с большим удовольствием побегал с тобой, но, к
сожалению, это невозможно. Ничего не поделаешь. Это на всю жизнь.
- Ах, какие
пустяки ты говоришь, мальчик! - воскликнула Женя и вынула из кармана свой
заветный цветик-семицветик. - Гляди!
С этими
словами девочка бережно оторвала последний, голубой лепесток, на минутку
прижала его к глазам, затем разжала пальцы и запела тонким голоском, дрожащим
от счастья:
Лети, лети, лепесток,
Через запад на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснешься ты земли -
Быть по-моему вели.
И в ту же
минуту мальчик вскочил со скамьи, стал играть с Женей в салки и бегал так
хорошо, что девочка не могла его догнать, как ни старалась.

Русская
народная сказка «Никита Кожемяка».
В старые
годы появился невдалеке от Киева страшный змей. Много народа из Киева потаскал
в свою берлогу, потаскал и поел. Утащил змей и царскую дочь, но не съел ее, а
крепко-накрепко запер в своей берлоге. Увязалась за царевной из дому маленькая
собачонка. Как улетит змей на промысел, царевна напишет записочку к отцу, к
матери, привяжет записочку собачонке на шею и пошлет ее домой. Собачонка
записочку отнесет и ответ принесет.
Вот раз царь и
царица пишут царевне: узнай-де от змея, кто его сильней. Стала царевна от змея
допытываться и допыталась.
— Есть, —
говорит змей, — в Киеве Никита Кожемяка — тот меня сильней.
Как ушел змей
на промысел, царевна и написала к отцу, к матери записочку: есть-де в Киеве
Никита Кожемяка, он один сильнее змея. Пошлите Никиту меня из неволи выручить.
Сыскал царь
Никиту и сам с царицею пошел его просить выручить их дочку из тяжелой неволи. В
ту пору мял Кожемяка разом двенадцать воловьих кож. Как увидел Никита царя —
испугался: руки у Никиты задрожали, и разорвал он разом все двенадцать кож.
Рассердился тут Никита, что его испугали и ему убытку наделали, и, сколько ни
упрашивали его царь и царица пойти выручить царевну, не пошел.
Вот и придумал
царь с царицей собрать пять тысяч малолетних сирот — осиротил их лютый змей, —
и послали их просить Кожемяку освободить всю русскую землю от великой беды.
Сжалился Кожемяка на сиротские слезы, сам прослезился. Взял он триста пудов
пеньки, насмолил ее смолою, весь пенькою обмотался и пошел.
Подходит
Никита к змеиной берлоге, а змей заперся, бревнами завалился и к нему не
выходит.
— Выходи лучше
на чистое поле, а не то я всю твою берлогу размечу! — сказал Кожемяка и стал
уже бревна руками разбрасывать.
Видит змей
беду неминучую, некуда ему от Никиты спрятаться, вышел в чистое поле.
Долго ли,
коротко ли они билися, только Никита повалил змея на землю и хотел его душить.
Стал тут змей молить Никиту:
— Не бей меня,
Никитушка, до смерти! Сильнее нас с тобой никого на свете нет. Разделим весь
свет поровну: ты будешь владеть в одной половине, а я — в другой.
— Хорошо, —
сказал Никита. — Надо же прежде межу проложить, чтобы потом спору промеж нас не
было.
Сделал Никита
соху в триста пудов, запряг в нее змея и стал от Киева межу прокладывать,
борозду пропахивать; глубиной та борозда две сажени с четвертью. Провел Никита
борозду от Киева до самого Черного моря и говорит змею:
— Землю мы
разделили — теперь давай море делить, чтобы о воде промеж нас спору не вышло.
Стали воду
делить — вогнал Никита змея в Черное море, да там его и утопил.
Сделавши
святое дело, воротился Никита в Киев, стал опять кожи мять, не взял за свой
труд ничего. Царевна же воротилась к отцу, к матери.
Борозда
Никитина, говорят, и теперь кое-где по степи видна: стоит она валом сажени на
две высотою. Кругом мужички пашут, а борозды не распахивают: оставляют ее на
память о Никите Кожемяке.

В. Драгунский Рассказ « Сверху вниз,
наискосок».
В то лето, когда я еще не ходил в школу, у нас во дворе был
ремонт. Повсюду валялись кирпичи и доски, а посреди двора высилась
огромная куча песку. И мы играли на этом песке в «разгром фашистов под
Москвой», или делали куличики, или просто так играли ни во что.
Нам было очень весело, и мы подружились с рабочими и даже
помогали им ремонтировать дом: один раз я принес слесарю дяде Грише полный
чайник кипятку, а второй раз Алёнка показала монтерам, где у нас черный ход. И
мы еще много помогали, только сейчас я уже не помню всего.
А потом как-то незаметно ремонт стал заканчиваться, рабочие
уходили один за другим, дядя Гриша попрощался с нами за руку, подарил мне
тяжелую железку и тоже ушел.
И вместо дяди Гриши во двор пришли три девушки. Они все были очень
красиво одеты: носили мужские длинные штаны, измазанные разными красками и
совершенно твердые. Когда эти девушки ходили, штаны на них гремели, как железо
на крыше. А на головах девушки носили шапки из газет. Эти девушки были
маляры и назывались: бригада. Они были очень веселые и ловкие, любили смеяться
и всегда пели песню «Ландыши, ландыши». Но я эту песню не люблю. И Аленка. И
Мишка тоже не любит. Зато мы все любили смотреть, как работают
девушки-маляры и как у них все получается складно и аккуратно. Мы знали по именам
всю бригаду. Их звали Санька, Раечка и Нелли.
И однажды мы к ним подошли, и тетя Саня сказала:
– Ребятки, сбегайте кто-нибудь и узнайте, который час.
Я сбегал, узнал и сказал:
– Без пяти двенадцать, тетя Саня…
Она сказала:
– Шабаш, девчата! Я – в столовую! – и пошла со двора.
И тетя Раечка и тетя Нелли пошли за ней обедать.
А бочонок с краской оставили. И резиновый шланг тоже.
Мы сразу подошли ближе и стали смотреть на тот кусочек дома, где
они только сейчас красили. Было очень здорово: ровно и коричнево, с небольшой
краснотой. Мишка смотрел-смотрел, потом говорит:
– Интересно, а если я покачаю насос, краска пойдет?
Аленка говорит:
– Спорим, не пойдет!
Тогда я говорю:
– А вот спорим, пойдет!
Тут Мишка говорит:
– Не надо спорить. Сейчас я попробую. Держи, Дениска, шланг, а я
покачаю.
И давай качать. Раза два-три качнул, и вдруг из шланга побежала
краска! Она шипела, как змея, потому что на конце у шланга была нахлобучка с
дырочками, как у лейки. Только дырки были совсем маленькие, и краска шла, как
одеколон в парикмахерской, чуть-чуть видно.
Мишка обрадовался и как закричит:
– Крась скорей! Скорей крась что-нибудь!
Я сразу взял и направил шланг на чистую стенку. Краска стала
брызгаться, и там сейчас же получилось светло-коричневое пятно, похожее на паука.
– Ура! – закричала Аленка. – Пошло! Пошло-поехало! – и подставила
ногу под краску.
Я сразу покрасил ей ногу от колена до пальцев. Тут же, прямо у нас
на глазах, на ноге не стало видно ни синяков, ни царапин! Наоборот, Аленкина
нога стала гладкая, коричневая, с блеском, как новенькая кегля.
Мишка кричит:
– Здорово получается! Подставляй вторую, скорей!
И Аленка живенько подставила вторую ногу, а я моментально покрасил
ее сверху донизу два раза.
Тогда Мишка говорит:
– Люди добрые, как красиво! Ноги совсем как у настоящего индейца!
Крась же ее скорей!
– Всю? Всю красить? С головы до пят?
Тут Аленка прямо завизжала от восторга:
– Давайте, люди добрые! Красьте с головы до пят! Я буду настоящая
индейка.
Тогда Мишка приналег на насос и стал качать во всю ивановскую, а я
стал Аленку поливать краской. Я замечательно ее покрасил: и спину, и ноги, и
руки, и плечи, и живот, и трусики. И стала она вся коричневая, только волосы
белые торчат.
Я спрашиваю:
– Мишка, как ты думаешь, а волосы красить?
Мишка отвечает:
– Ну конечно! Крась скорей! Быстрей давай!
И Аленка торопит:
– Давай-давай! И волосы давай! И уши!
Я быстро закончил ее красить и говорю:
– Иди, Аленка, на солнце пообсохни! Эх, что бы еще покрасить?
А Мишка:
– Вон видишь, наше белье сушится? Скорей давай крась!
Ну с этим-то делом я быстро справился! Два полотенца и Мишкину
рубашку я за какую-нибудь минуту так отделал, что любо-дорого смотреть было!
А Мишка прямо вошел в азарт, качает насос, как заводной. И только
покрикивает:
– Крась давай! Скорей давай! Вон и дверь новая на парадном, давай,
давай, быстрее крась!
И я перешел на дверь. Сверху вниз! Снизу вверх! Сверху вниз,
наискосок!
И тут дверь вдруг раскрылась, и из нее вышел наш управдом Алексей
Акимыч в белом костюме.
Он прямо остолбенел. И я тоже. Мы оба были как заколдованные.
Главное, я его поливаю и с испугу не могу даже догадаться отвести в
сторону шланг, а только размахиваю сверху вниз, снизу вверх.
А у него глаза расширились, и ему в голову не приходит отойти хоть
на шаг вправо или влево…
А Мишка качает и знай себе ладит свое:
– Крась давай, быстрей давай!
И Аленка сбоку вытанцовывает:
– Я индейка! Я индейка!
Ужас!
…Да, здорово нам тогда влетело. Мишка две недели белье стирал. А
Аленку мыли в семи водах со скипидаром…
Алексею Акимычу купили новый костюм. А меня мама вовсе не хотела
во двор пускать. Но я все-таки вышел, и тетя Саня, Раечка и Нелли
сказали:
– Вырастай, Денис, побыстрей, мы тебя к себе в бригаду возьмем.
Будешь маляром!
И тех пор я стараюсь расти быстрей.

Русская народная сказка « Финист-Ясный сокол»
Жил да был крестьянин. Умерла у него жена,
осталось три дочки. Хотел старик нанять работницу — в хозяйстве помогать. Но
меньшая дочь, Марьюшка, сказала:

— Не надо, батюшка, нанимать работницу, сама я
буду хозяйство вести.

Ладно. Стала дочка Марьюшка хозяйство вести.
Все-то она умеет, все-то у нее ладится. Любил отец Марьюшку: рад был, что такая
умная да работящая дочка растет. Из себя-то Марьюшка красавица писаная. А
сестры ее завидущие да жаднющие, из себя-то они некрасивые, а
модницы-перемодницы — весь день сидят да белятся, да румянятся, да в обновки
наряжаются, платья им — не платья, сапожки — не сапожки, платок — не платок.

Поехал отец на базар и спрашивает дочек:

— Что вам, дочки, купить, чем порадовать?

И говорят старшая и средняя дочки:

— Купи по полушалку, да такому, чтоб цветы
покрупнее, золотом расписанные.

А Марьюшка стоит да молчит. Спрашивает ее
отец:

— А что тебе, доченька, купить?
— Купи мне, батюшка, перышко Финиста — ясна
сокола.

Приезжает отец, привозит дочкам полушалки, а
перышка не нашел.

Поехал отец в другой раз на базар.

— Ну, — говорит, — дочки, заказывайте подарки.

Обрадовались старшая и средняя дочки:

— Купи нам по сапожкам с серебряными
подковками.

А Марьюшка опять заказывает;

— Купи мне, батюшка, перышко Финиста — ясна
сокола.

Ходил отец весь день, сапожки купил, а перышка
не нашел. Приехал без перышка.

Ладно. Поехал старик в третий раз на базар, а
старшая и средняя дочки говорят:

— Купи нам по платью.

А Марьюшка опять просит;

— Батюшка, купи перышко Финиста — ясна сокола.

Ходил отец весь день, а перышка не нашел.
Выехал из города, а навстречу старенький старичок:

— Здорово, дедушка!
— Здравствуй, милый! Куда путь-дорогу держишь?
— К себе, дедушка, в деревню. Да вот горе у
меня: меньшая дочка наказывала купить перышко Финиста — ясна сокола, а я не
нашел.
— Есть у меня такое перышко, да оно заветное,
но для доброго человека, куда ни шло, отдам.

Вынул дедушка перышко и подает, а оно самое
обыкновенное. Едет крестьянин и думает: "Что в нем Марьюшка нашла
хорошего?"

Привез старик подарки дочерям, старшая и
средняя наряжаются да над Марьюшкой смеются:

— Как была ты дурочка, так и есть. Нацепи свое
перышко в волоса да красуйся!

Промолчала Марьюшка, отошла в сторону, а когда
все спать легли, бросила Марьюшка перышко на пол и проговорила:

— Любезный Финист — ясный сокол, явись ко мне,
жданный мой жених!

И явился ей молодец красоты неописанной. К
утру молодец ударился об пол и сделался соколом. Отворила ему Марьюшка окно, и
улетел сокол к синему небу.

Три дня Марьюшка привечала к себе молодца,
днем он летает соколом по синему поднебесью, а к ночи прилетает к Марьюшке и
делается добрым молодцем.

На четвертый день сестры злые заметили —
наговорили отцу на сестру.

— Милые дочки, — говорит отец, — смотрите
лучше за собой!

"Ладно, — думают сестры, — посмотрим, как
будет дальше".

Натыкали они в раму острых ножей, а сами
притаились, смотрят. Вот летит ясный сокол. Долетел до окна и не может попасть
в комнату Марьюшки. Бился, бился, всю грудь изрезал, а Марьюшка спит и не
слышит. И сказал тогда сокол:

— Кому я нужен, тот меня найдет. Но это будет
нелегко. Тогда меня найдешь, когда трое башмаков железных износишь, трое
посохов железных изломаешь, трое колпаков железных порвешь.

Услышала это Марьюшка, вскочила с кровати,
посмотрела в окно, а сокола нет, и только кровавый след на окне остался.
Заплакала Марьюшка горькими слезами — смыла слезками кровавый след и стала еще
краше.

Пошла она к отцу и проговорила:

— Не брани меня, батюшка, отпусти в
путь-дорогу дальнюю. Жива буду — свидимся, умру — так, знать, на роду написано.

Жалко было отцу отпускать любимую дочку, но
отпустил.

Заказала Марьюшка трое башмаков железных, трое
посохов железных, трое колпаков железных и отправилась в путь-дорогу дальнюю,
искать желанного Финиста — ясна сокола. Шла она чистым полем, шла темным лесом,
высокими горами. Птички веселыми песнями ей сердце радовали, ручейки лицо белое
умывали, леса темные привечали. И никто не мог Марьюшку тронуть, волки серые,
медведи, лисицы — все звери к ней сбегались. Износила она башмаки железные,
посох железный изломала и колпак железный порвала.

И вот выходит Марьюшка на поляну и видит:
стоит избушка на курьих ножках — вертится. Говорит Марьюшка:

— Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко
мне передом! Мне в тебя лезть, хлеба есть.

Повернулась избушка к лесу задом, к Марьюшке
передом. Зашла Марьюшка в избушку и видит: сидит там баба-яга — костяная нога,
ноги из угла в угол, губы на грядке, а нос к потолку прирос.

Увидела баба-яга Марьюшку, зашумела:

— Тьфу, тьфу, русским духом пахнет! Красная
девушка, дело пытаешь аль от дела лытаешь?
— Ищу, бабушка, Финиста—ясна сокола.
— О красавица, долго тебе искать! Твой ясный
сокол за тридевять земель, в тридевятом государстве. Опоила его зельем
царица-волшебница и женила на себе. Но я тебе помогу. Вот тебе серебряное
блюдечко и золотое яичко. Когда придешь в тридевятое царство, наймись
работницей к царице. Покончишь работу — бери блюдечко, клади золотое яичко,
само будет кататься. Станут покупать — не продавай. Просись Финиста — ясна
сокола повидать.

Поблагодарила Марьюшка бабу-ягу и пошла.
Потемнел лес, страшно стало Марьюшке, боится и шагнуть, а навстречу кот.
Прыгнул к Марьюшке и замурлыкал:

— Не бойся, Марьюшка, иди вперед. Будет еще
страшнее, а ты иди и иди, не оглядывайся.

Потерся кот спинкой и был таков, а Марьюшка
пошла дальше. А лес стал еще темней.

Шла, шла Марьюшка, башмаки железные износила,
посох поломала, колпак порвала и пришла к избушке на курьих ножках. Вокруг тын,
на кольях черепа, и каждый череп огнем горит.

Говорит Марьюшка:

— Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко
мне передом! Мне в тебя лезть, хлеба есть.

Повернулась избушка к лесу задом, к Марьюшке
передом. Зашла Марьюшка в избушку и видит: сидит там баба-яга — костяная нога,
ноги из угла в угол, губы на грядке, а нос к потолку прирос.

Увидела баба-яга Марьюшку, зашумела:

— Тьфу, тьфу, русским духом пахнет! Красная
девушка, дело пытаешь аль от дела лытаешь?
— Ищу, бабушка, Финиста — ясна сокола.
— А у моей сестры была?
— Была, бабушка.
— Ладно, красавица, помогу тебе. Бери
серебряные пяльцы, золотую иголочку. Иголочка сама будет вышивать серебром и
золотом по малиновому бархату. Будут покупать — не продавай. Просись Финиста —
ясна сокола повидать.

Поблагодарила Марьюшка бабу-ягу и пошла. А в
лесу стук, гром, свист, черепа лес освещают. Страшно стало Марьюшке. Глядь,
собака бежит:

— Ав, ав, Марьюшка, не бойся, родная, иди.
Будет еще страшнее, не оглядывайся.

Сказала и была такова. Пошла Марьюшка, а лес
стал еще темнее. За ноги ее цепляет, за рукава хватает... Идет Марьюшка, идет и
назад не оглянется.

Долго ли, коротко ли шла — башмаки железные
износила, посох железный поломала, колпак железный порвала. Вышла на полянку, а
на полянке избушка на курьих ножках, вокруг тын, а на кольях лошадиные черепа и
каждый череп огнем горит.

Говорит Марьюшка:

— Избушка, избушка, встань к лесу задом, а ко
мне передом!

Повернулась избушка к лесу задом, а к Марьюшке
передом. Зашла Марьюшка в избушку и видит: сидит баба-яга — костяная нога, ноги
из угла в угол, губы на грядке, а нос к потолку прирос. Сама черная, а во рту
один клык торчит.

Увидела баба-яга Марьюшку, зашумела:

— Тьфу, тьфу, русским духом пахнет! Красная
девушка, дело пытаешь аль от дела пытаешь?
— Ищу, бабушка, Финиста — ясна сокола.
— Трудно, красавица, тебе будет его отыскать,
да я помогу. Вот тебе серебряное донце, золотое веретенце. Бери в руки, само
прясть будет, потянется нитка не простая, а золотая.
— Спасибо тебе, бабушка.
— Ладно, спасибо после скажешь, а теперь
слушай, что тебе накажу: будут золотое веретенце покупать — не продавай, а
просись Финиста — ясна сокола повидать.

Поблагодарила Марьюшка бабу-ягу и пошла, а лес
зашумел, загудел: поднялся свист, совы закружились, мыши из нор повылезли—да
все на Марьюшку. И видит Марьюшка — бежит навстречу серый волк.

— Не горюй, — говорит он, — а садись на меня и
не оглядывайся.

Села Марьюшка на серого волка, и только ее и
видели. Впереди степи широкие, луга бархатные, реки медовые, берега кисельные,
горы в облака упираются. А Марьюшка скачет и скачет. И вот перед Марьюшкой
хрустальный терем. Крыльцо резное, оконца узорчатые, а в оконце царица глядит.

— Ну, — говорит волк, — слезай, Марьюшка, иди
и нанимайся в прислуги.

Слезла Марьюшка, узелок взяла, поблагодарила
волка и пошла к хрустальному дворцу. Поклонилась Марьюшка царице и говорит:

— Не знаю, как вас звать, как величать, а не
нужна ли вам будет работница?

Отвечает царица:

Давно я ищу работницу, но такую, которая могла
бы прясть, ткать, вышивать.

— Все это я могу делать.
— Тогда проходи и садись за работу.

И стала Марьюшка работницей. День работает, а
наступит ночь — возьмет Марьюшка серебряное блюдечко золотое яичко и скажет:

— Катись, катись, золотое яичко, по
серебряному блюдечку, покажи мне моего милого.

Покатится яичко по серебряному блюдечку, и
предстанет Финист — ясный сокол. Смотрит на него Марьюшка и слезами заливается:

— Финист мой, Финист — ясный сокол, зачем ты
меня оставил одну, горькую, о тебе плакать!

Подслушала царица ее слова и говорит:

— Продай ты мне, Марьюшка, серебряное блюдечко
и золотое яичко.
— Нет, — говорит Марьюшка, — они не продаются.
Могу я тебе их отдать, если позволишь на Финиста — ясна сокола поглядеть.

Подумала царица, подумала.

— Ладно, — говорит, — так и быть. Ночью, как
он уснет, я тебе его покажу.

Наступила ночь, и идет Марьюшка в спальню к
Финисту — ясну соколу. Видит она — спит ее сердечный друг сном непробудным.
Смотрит Марьюшка не насмотрится, целует в уста сахарные, прижимает к груди
белой, — спит не пробудится сердечный друг.

Наступило утро, а Марьюшка не добудилась
милого...

Целый день работала Марьюшка, а вечером взяла
серебряные пяльцы да золотую иголочку. Сидит вышивает, сама приговаривает:

— Вышивайся, вышивайся, узор, для Финиста —
ясна сокола. Было бы чем ему по утрам вытираться.

Подслушала царица и говорит:

— Продай, Марьюшка, серебряные пяльцы, золотую
иголочку.

— Я не продам, — говорит Марьюшка, — а так
отдам, разреши только с Финистом — ясным соколом свидеться.

Подумала та, подумала.

— Ладно, — говорит, — так и быть, приходи
ночью.

Наступает ночь. Входит Марьюшка в спаленку к
Финисту — ясну соколу, а тот спит сном непробудным.

— Финист ты мой, ясный сокол, встань,
пробудись!

Спит Финист — ясный сокол крепким сном. Будила
его Марьюшка — не добудилась.

Наступает день.

Сидит Марьюшка за работой, берет в руки
серебряное донце, золотое веретенце. А царица увидала: продай да продай!

— Продать не продам, а могу и так отдать, если
позволишь с Финистом — ясным соколом хоть часок побыть.

— Ладно, — говорит та.

А сама думает: "Все равно не
разбудит".

Настала ночь. Входит Марьюшка в спальню к
Финисту — ясну соколу, а тот спит сном непробудным.

— Финист ты мой — ясный сокол, встань,
пробудись!

Спит Финист, не просыпается.

Будила, будила — никак не может добудиться, а
рассвет близко.

Заплакала Марьюшка:

— Любезный ты мой Финист — ясный сокол,
встань, пробудись, на Марьюшку свою погляди, к сердцу своему ее прижми!

Упала Марьюшкина слеза на голое плечо Финиста
— ясна сокола и обожгла. Очнулся Финист — ясный сокол, осмотрелся и видит
Марьюшку. Обнял ее, поцеловал:

— Неужели это ты, Марьюшка! Трое башмаков
износила, трое посохов железных изломала, трое колпаков железных истрепала и
меня нашла? Поедем же теперь на родину.

Стали они домой собираться, а царица увидела и
приказала в трубы трубить, об измене своего мужа оповестить.

Собрались князья да купцы, стали совет
держать, как Финиста — ясна сокола наказать.

Тогда Финист — ясный сокол говорит:

— Которая, по-вашему, настоящая жена: та ли,
что крепко любит, или та, что продает да обманывает?

Согласились все, что жена Финиста — ясна
сокола — Марьюшка.

И стали они жить-поживать да добра наживать.
Поехали в свое государство, пир собрали, в трубы затрубили, в пушки запалили, и
был пир такой, что и теперь помнят.

file_name: Художественная литература.docx

alt: Художественная литература 5-6 лет

alt: Русская народная сказка «Заяц-хвастун»

alt: К. Толстой «Осень» Осень

alt: И. А. Белоусов Осень Садик мой веселый,

alt: Ай! Ой! — закричали ребята.

alt: Пойдем вместе. Я возьму клюшку

alt: Где же она? — спрашивает Вадик

alt: Николай Носов « Затейники»

alt: Я говорю: — Пойди, сними одеяло

alt: С. Маршак «Пудель» На свете старушка

alt: Старушка сказала: - Открою буфет

alt: Однажды Старушка Отправилась в лес

alt: Старушка на грядке Полола горох

alt: По скользкой тропинке В метель и мороз

alt: По улице Курица Водит цыплят

alt: Старушка и пудель Смотрели

alt: Старушке в подарок Прислали кофейник,

alt: Сказка Крылатый, мохнатый да масленый

alt: Сядут за стол — не нахвалятся.

alt: Блин заскакал на месте да и запел:

alt: Р. Сефа. «Совет» Поссорились

alt: Целый день мы на реке проболтались

alt: Нам надо поесть да спать ложиться

alt: Давай верёвку. - А её нет, верёвки

alt: Не выдержит! - говорю. - Я чувствую

alt: Русская народная сказка «Хаврошечка»

alt: А были у хозяйки три дочери большие

title: Художественная литература для ДОУ